Повод для очередной лекции находился всегда: чашка, оставленная не там, детская кофточка на спинке стула, крошка на столешнице или игрушка посреди комнаты. Любая мелочь мгновенно превращалась в доказательство её «непригодности» и заканчивалась долгими, выматывающими нравоучениями.
Где-то глубоко внутри Анастасии уже давно копилось глухое, болезненное сопротивление. Она понимала, что с ней поступают несправедливо, что её труд обесценивают, а усталость высмеивают. Но всякий раз, когда ей хотелось возразить, сказать вслух хоть что-то в свою защиту, её сковывал липкий страх: а вдруг он действительно уйдёт?
Дмитрий прекрасно чувствовал эту слабую точку и годами давил именно туда. Он умел говорить так, чтобы после его слов у Анастасии опускались руки и исчезала вера в себя.
— Да кому ты такая вообще нужна, неряха? — бросал он во время очередной перепалки, смотря на неё с холодным презрением. — Ты даже единственную квартиру в нормальном виде держать не способна. Как женщина ты полный ноль. Если я уйду, ты тут с детьми сгниёшь среди этого бардака. Ни один приличный мужчина на такую хозяйку и не взглянет.
И самое страшное — Анастасия постепенно начинала верить. Развод представлялся ей не освобождением, а катастрофой, окончательным приговором и позорной печатью на всю жизнь. Ей казалось, что окружающие будут видеть в ней не измученную женщину с двумя детьми, а никчёмную жену, от которой сбежал почти безупречный муж.
Однажды у младшей дочки снова полез зуб. Девочка горела от температуры, капризничала, плакала и почти не слезала с рук. Весь день Анастасия металась между аптечкой, кухней и детской, пытаясь хоть как-то облегчить состояние ребёнка. До плиты, испачканной после обеда, она так и не добралась. Кубики, разбросанные по ковру, тоже остались лежать там, где их бросили дети.
Когда Дмитрий вечером вошёл в квартиру, он даже не поинтересовался, как чувствует себя дочь. Он остановился в прихожей, окинул комнаты тяжёлым взглядом, затем с отвращением пнул попавшуюся под ногу игрушку. Кубик ударился о стену, а следом по квартире разнёсся его крик.
— Я после тяжёлого рабочего дня прихожу не домой, а в свинарник! — его голос гремел так, что дети испуганно замерли. — Ты сегодня вообще чем занималась? Или весь день валялась на диване?!
Что-то в Анастасии в тот миг оборвалось. Нервы, натянутые до предела, не выдержали. Она закричала сквозь слёзы, сбиваясь, задыхаясь, уже не выбирая выражений. Это не было обычной ссорой и не походило на продуманный ультиматум. Так кричит человек, которого слишком долго заставляли молчать. В её словах было отчаяние и последняя слабая надежда: вдруг он услышит, вдруг остановится.
— Если я такая ужасная, если тебе со мной так невыносимо, тогда давай разводиться! — выкрикнула она то, чего боялась больше всего. — Я больше не могу быть твоей бесплатной прислугой, которая всегда во всём виновата!
В глубине души Анастасия почти не сомневалась: сейчас Дмитрий испугается. Эти слова должны были отрезвить его, заставить увидеть, до чего он её довёл. Но он смотрел на её мокрое от слёз лицо совершенно спокойно. Ни растерянности, ни сожаления в нём не было. Напротив, в его голосе прозвучало едва заметное облегчение.
— Давно пора, — сказал он ровно. — Наконец-то от тебя прозвучала разумная мысль. Дай мне два дня, соберу вещи и съеду. В этой грязной квартире я больше жить не собираюсь.
Анастасию будто ледяной водой окатили. Её отчаянный выпад, её крик о помощи не сработал. Всё вдруг стало слишком реальным. Ей показалось, что она собственными руками разрушает семью — именно так, как Дмитрий всегда и предсказывал. Испуг оказался сильнее обиды. Проглотив остатки гордости, она бросилась за ним в комнату и начала сбивчиво просить прощения, умоляя его не принимать решение сгоряча.