Привезла твоё варенье.
И сказала, что папа здесь.
Ольга молчала.
Я слышала, как она дышит — короткими, прерывистыми вдохами. – Тамара, послушай меня. – Голос стал твёрдым, таким я его редко слышала. – Держись от него подальше.
Ты не представляешь, какой он на самом деле. – Я месяц с ним общаюсь, Ольга.
Каждые выходные. – Месяц — это ничто.
Я семь лет прожила.
Он умеет произвести впечатление.
А потом начинается.
Контроль, давление, каждая копейка на счету. – Он совсем не похож на того, о ком ты рассказывала.
Вовсе нет. – Они никогда не похожи сначала! – Ольга почти кричала. – Тамара, ты мне веришь или ему?!
Я промолчала.
Потому что честный ответ мог бы её ранить. – Обещай мне, – произнесла Ольга тише. – Просто не сближайся с ним.
Ради меня.
Ради нашей дружбы. – Ладно, – сказала я.
И положила трубку.
Остаток дня провела в доме.
Не выходила во двор.
Алексей стучал молотком за забором — ровно, монотонно, словно ничего не произошло.
Он ведь не знал.
Или уже знал — Катя могла рассказать, к кому заходила с вареньем.
Вечером я уехала в Кременчуг.
Неделю не приезжала.
Работала, рисовала проекты, встречалась с заказчиками.
Разбила новую клумбу у подъезда — для соседки, бесплатно, просто чтобы занять руки.
Старалась не думать.
Но не получалось.
Всё сводилось к двум версиям.
Версия Ольги: деспот, скупой, отнял дочь.
И то, что я видела своими глазами: сдержанный мужчина, который ремонтирует трубы и записывает в блокнот, как правильно обрезать яблоню.
Который не торгуется в садовом магазине и не считает деньги на кассе.
Который говорит тихо и не лезет с советами.
Который улыбнулся мне — один раз за месяц, но так, что я до сих пор помню, как у него дрогнули уголки губ.
Одно не совпадало с другим.
Через неделю я вернулась.
Нужно было полить рассаду — она не выдержала бы ещё одну неделю без воды.
Алексей не подошёл.
Не позвал через забор.
Работал у себя, не обращаясь ко мне.
Я слышала шаги, звук лопаты.
И всё.
Он тоже почувствовал перемену.
Так прошли выходные.
И ещё одни.
Мы здоровались кивком, если встречались у дороги.
Он не задавал вопросов.
Я не объясняла.
Забор между нами вырос — не физически, но я ощущала это каждый раз, проходя мимо.
А потом снова приехала Катя.
Я полола грядку и услышала знакомый голос: – Тамара!
Я вам опять от мамы привезла!
На этот раз — компот.
Она стояла у калитки с трёхлитровой банкой.
Улыбалась.
Я посмотрела на неё и подумала: ей двадцать лет.
Ей было восемь, когда родители развелись.
Она выбрала отца.
Почему? – Заходи, – пригласила я. – Чаю выпьешь?
Катя вошла.
Мы уселись на крыльце.
Я заварила чай, достала печенье.
Катя сняла кроссовки и забралась на лавку, подтянув ноги — по-детски, хотя давно выросла.
Обхватила кружку обеими руками и смотрела на участок.
На грядки, клумбу, на хмель, который уже оплетал каркас навеса. – Красиво у вас, – сказала она. – Мама говорит, вы лучший дизайнер в Кременчуге. – Мама преувеличивает. – Нет.
Мама разбирается в людях.
Иногда.
Странное добавление.
Я не стала его подхватывать.
Подождала. – Ты часто к папе приезжаешь? – спросила я. – Стараюсь.
Каждые выходные, если нет сессии.
Он здесь один.
В Кременчуге тоже один — квартира съёмная, пустая.
Тут хоть руки заняты. – А к маме?
Катя притихла.
Повернула кружку в руках.
Один оборот, второй. – К маме тоже.
Но с мамой сложнее.
Она хочет, чтобы я… ну, чтобы всё было так, как она рассказывает.
А у меня своя память.
И она не совпадает.
Я не торопила.
Пила чай.
Ждала.
Черёмуха пахла так, что хотелось закрыть глаза. – Вы ведь мамина подруга, – сказала Катя. – Она вам рассказывала, почему они разошлись? – Рассказывала, – ответила я осторожно. – Что он тиран?
Я кивнула.
Катя поставила кружку на перила.
Посмотрела на двенадцатый участок — туда, где за забором работал её отец. – Мне было восемь, – сказала она. – Я помню.
Мама играла. – Играла? – В компьютер.
Каждую ночь.
Я просыпалась, шла на кухню за водой и видела — мама сидит перед экраном.
Яркие огни, звуки автоматов.
Я тогда не понимала.
Думала — это игра, обычная.
Как у подружек на планшете.
Я не шевелилась. – Это было онлайн-казино, – сказала Катя. – Мама играла.
Папа платил.
Он узнал, когда долг достиг полтора миллиона.
Продал машину.
Взял кредит.
Закрыл.
Попросил – остановись.
Она обещала.
Но через месяц всё началось снова.
Когда долг вырос до двух миллионов — он не выдержал.
Два миллиона.
Машина, кредит.
Алексей продал машину и выплатил чужие долги.
А Ольга все эти годы рассказывала мне, что он «считал каждую копейку».
Конечно, считал.
Он расплачивался за два миллиона, проигранных его женой. – Мама болела, – говорила Катя ровным, спокойным голосом.
Взрослым, выдержанным голосом. – Не так, как вы подумали.
Не тело.
Зависимость.
Папа уговаривал её лечиться.
Она отказывалась.
Говорила, что контролирует.
А потом — снова экран, снова ночь.
Я засыпала под эти звуки.
Автоматы, щелчки, музыка. – Почему ты мне это рассказываешь?
Катя посмотрела на меня.
Её взгляд был серьёзным, не соответствовал двадцати годам. – Потому что папа не скажет.
Никогда.
Он обещал маме — ради меня.
Чтобы я не стыдилась её перед подружками в школе.
Чтобы не указывали пальцем.
Я была маленькой.
Ему и так хватало — развод через суд, опека.
Она перевела дыхание. – Мне надоело молчать.
Папа хороший человек, Тамара.
Мама тоже.
Просто запуталась.
И запуталась так, что легче стало обвинить его.
И повторять это.
Год за годом.
Пока сама не поверила.
Катя допила чай, надела кроссовки.
Остановилась у калитки. – Вы ему нравитесь, – сказала тихо. – Я вижу.
Он в последний месяц другой.
Мягче.
Светлее.
Не знаю, как объяснить.
Просто — другой.
И ушла.
Я осталась на крыльце с остывшим чаем.
Пальцы сжимали кружку так, что побелели костяшки.
