Звон разбитой тарелки внезапно разорвал тишину кухни, словно громкий выстрел.
Осколки дешёвого фаянса разлетелись у ног Тамары Сергеевны, которая застыла у плиты с половником в руке. — Я больше так жить не могу! — визжала Елена, театрально поднимая руки к потолку, где уже второй год висело желтое пятно от протечки. — Алексей!
Ты меня слышишь?
Или ты оглох, как твоя мать?
Алексей, сын Тамары Сергеевны, сидел за столом, погружённый в телефон.
Он даже головы не поднял, лишь виновато опустил плечи.
Сорокалетний мужчина, остающийся мальчишкой, скрывающимся сначала за маминой юбкой, а теперь за халатом жены. — Еленочка, я же стараюсь быть потише… — голос Тамары Сергеевны дрожал.
Она прижала свободную руку к груди, пытаясь сдержать приступ кашля.
Этот сухой, мучительный кашель преследовал её уже месяц, но к доктору она не обращалась.
Денег не было, да и не хотелось тревожить «молодых». — Тише?! — вскочила Елена к свекрови, и Тамара Сергеевна невольно отпрянула.
В глазах невестки пылала холодная, расчётливая ярость. — Вы кашляете, будто больная туберкулёзом!
Всю ночь напролёт!
Сергею скоро сессию сдавать, ему покой нужен, а у нас дома — настоящий лазарет!
Тамара Сергеевна опустила взгляд. «У нас дома».
Эти слова пронзили сердце острее ножа.
Всего три года назад у неё была собственная квартира.
Трёхкомнатная в сталинском доме, просторная, с высокими потолками.
Она не раздумывая продала её, когда Алексей пришёл с опущенной головой: «Мам, ипотека давит, Елена плачет, разводиться собирается».
Она распродала всё.
Купила им просторное жильё в новостройке, закрыла долги.
А любимую дачу с кустами смородины продала год назад, чтобы подарить внуку Сергею машину. «Парень уже взрослый, не пристало ездить на автобусе».
И вот теперь она стояла на кухне, приобретённой на её деньги, ощущая себя виноватой за то, что просто дышит. — Мам, ну правда, — наконец заговорил Алексей, не отрываясь от экрана. — Елена устает на работе.
Ей нужно высыпаться.
Может, выпьешь чего-нибудь… — Я пью, Алексей, пью травяные настои… — Травяные настои! — фыркнула Елена. — Тут нужен карантин.
Санитарная обработка!
Алексей, я нашла вариант.
Наступила тишина.
Тамара Сергеевна почувствовала, как пальцы похолодели.
Она взглянула на сына.
Тот покраснел, отложил телефон, но в глаза матери не посмотрел. — Мам, тут такое дело… — начал он, мявкая салфетку в руках. — Елена нашла отличный пансионат.
В сосновом бору.
Свежий воздух, процедуры, врачи.
Тебе там помогут с бронхами.
Поживёшь месяц — окрепнешь. — Пансионат? — переспросила она.
Сердце словно ушло куда-то вниз. — Это… дом престарелых? — Ну зачем ты так резко! — перебила Елена, и в её голосе прозвучали фальшивые нотки заботы. — Это санаторий.
Оздоровительный центр!
Мы уже договорились.
Завтра утром едем.
Собирай вещи.
Только самое необходимое, там шкафчики маленькие.
Никто спросить не удосужился, хочет ли она.
Всё было решено без её ведома.
Той ночью Тамара Сергеевна не кашляла.
Она лежала, глядя в темноту, и безмолвные слёзы стекали по щекам, впитываясь в старинную перьевую подушку — единственную вещь, которую она забрала из прежней жизни. «Санаторий» оказался мрачным кирпичным зданием за городской чертой, окружённым покосившимся забором.
В воздухе пахло хлоркой и переваренной капустой.
Когда Алексей выгружал её единственную спортивную сумку, в которой помещалась вся её жизнь, он старался делать это быстро. — Всё, мам.
Ты тут не скучай.
Мы скоро приедем, — бросил он и почти помчался к машине, где на переднем сиденье нетерпеливо накрасилась Елена.
Тамара Сергеевна осталась у железных ворот.
Ветер трепал подол её изношенного пальто.
Она смотрела вслед удаляющемуся автомобилю, приобретённому на деньги с её дачи, и чувствовала, как внутри что-то умирает.
Не любовь.
Умирала надежда.
Первые две недели прошли как в тумане.
Комната на четверых, продавленные матрасы, грубые санитарки.
