— А чему вы удивляетесь? — я даже плечом не повела. — Вы же сами не раз повторяли, что из-под моих рук выходит не еда, а непонятно что. Вот я и решила: зачем переводить продукты? Макароны — дело нехитрое. Быстро, дёшево, сытно. С моими скромными способностями хоть их бы не испортить. А если вдруг испорчу — не так обидно.
Татьяна Сергеевна заметно покраснела, будто её застали на чём-то неприятном.
— Марина, я вовсе не это хотела сказать…
— А что именно? — спокойно уточнила я. — Когда рассуждали, что нынешние молодые хозяйки ничего не умеют? Что мне надо учиться? Что Дмитрия кормят неизвестно чем?
Она приоткрыла рот, но слов так и не нашла. Постояла, помолчала, потом выдавила:
— Я просто хотела помочь.
— Помощь не требуется. Дмитрий сам вас позовёт, если захочет вашей еды. Вот и готовьте ему. А я больше не собираюсь выбиваться из сил ради того, что всё равно обесценивают.
Дмитрий стоял у входа на кухню бледный и растерянный.
— Марина, ну ты же понимаешь, это уже слишком…
— Нет, Дмитрий. Это как раз честно. Целый год я старалась для тебя: придумывала ужины, искала рецепты, проводила вечера у плиты. А ты раз за разом давал мне понять, что всё это пустяки. Что по-настоящему вкусно бывает только у мамы. Ну вот. Пусть мама и кормит.
Татьяна Сергеевна оставалась у нас три дня. Готовила, как привыкла: обстоятельно, с размахом, будто снова доказывала своё превосходство. Дмитрий ел, нахваливал, поддакивал ей за столом. Я в процесс не вмешивалась. Уходила в комнату, устраивалась с книгой и впервые за долгое время не чувствовала себя прислугой на собственной кухне.
— Марина, почисти картошку, — однажды позвала свекровь. — Не видишь, я не успеваю?
— Боюсь испортить, — отозвалась я. — Я ведь плохая хозяйка. Вдруг неровно почищу и блюдо пострадает.
Она поджала губы и больше ко мне не обращалась. Дмитрий ходил по квартире с виноватым видом, но, как обычно, ничего толкового не сказал.
Когда Татьяна Сергеевна уехала, он всё-таки решился на разговор.
— Марин, может, уже достаточно? Вернёшься к нормальной еде?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не хочу снова часами стоять у плиты, а потом слушать, какая я никудышная хозяйка. И смотреть, как ты молчишь рядом.
— Я поговорю с мамой. Скажу, чтобы она больше так не говорила.
— А что мешало тебе сказать это сейчас? В этот её приезд? Хоть раз заступиться за меня?
Он нахмурился.
— То есть теперь у нас навсегда будут макароны?
— До тех пор, пока ты не поймёшь, что еда твоей мамы — не единственный возможный вариант нормальной еды. И пока не научишься ценить то, что я делаю.
Дмитрий резко развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что дрогнули стёкла.
С тех пор прошло три месяца. Я по-прежнему готовлю просто: без кулинарных подвигов, без многочасовых ужинов и попыток кому-то что-то доказать. Дмитрий заметно похудел, стал мрачнее, чаще молчит. Татьяна Сергеевна приезжает теперь редко — обиделась, что я больше не бегу к ней на кухню по первому зову.
А я не отступаю.
Потому что слишком долго старалась впустую.