Я находилась в теплице и держала обеими руками кассету с рассадой сладкого перца, когда в кармане рабочей куртки завибрировал телефон. Конец апреля, внутри — почти двадцать пять градусов, ладони в земле, под ногтями торф. Я аккуратно поставила кассету на стеллаж, стянула перчатку зубами и посмотрела на экран.
Мама.
Первым желанием было не отвечать. Сделать вид, будто не услышала звонка. Но мама прекрасно знала: до пяти я на работе. Если сейчас сброшу или промолчу, она начнёт звонить в контору на стационарный. Такое уже случалось. Месяц назад она дозвонилась до администрации и попросила позвать меня, потому что я, видите ли, «не брала трубку».
— Мам, я не прячусь от тебя, — сказала я, принимая вызов. — Я работаю.
— А вчера почему не перезвонила?
— Ты набирала в девять вечера. Я уже спала.
— В девять вечера спят только больные или старики.
— Я встаю в пять утра.
— Неудивительно, что выглядишь старше своих лет. Все сорок пять можно дать.
Я переложила телефон в другую руку и глубоко вдохнула. Мимо прошла Марина, наш агроном, взглядом спросила, всё ли в порядке с рассадой. Я подняла большой палец: мол, нормально.
Мне тридцать восемь. Матвею — одиннадцать. С его отцом мы развелись пять лет назад. Живём вдвоём в однокомнатной квартире в обычной панельной многоэтажке. Ипотеку я закрыла три года назад, и это до сих пор считаю своей личной победой. Мама живёт отдельно, в трёхкомнатной квартире на другом конце города. Одна. Отца не стало семь лет назад.
— У меня через полчаса планёрка, — напомнила я. — Что-то случилось?
— Конечно случилось. Почему я узнаю от чужих людей, что Матвей в прошлую субботу был с температурой?
Я замерла, забыв даже про кассеты.
— Он не был у тебя в прошлую субботу. Он был дома со мной.
— Я разговаривала с Ириной. Она сказала, что вы не приехали на дачу, потому что ребёнок заболел.
Ирина — моя двоюродная сестра. У мамы с ней отдельная линия связи, надёжнее любой службы новостей.
— Матвей не заболел, — ответила я как можно спокойнее. — Просто был насморк. Я решила не таскать его по холоду.
— Насморк — это не «просто». С него всё и начинается. Ты помнишь, что у него аденоиды? К врачу записала?
— Мам…
— Не записала, я так и знала. Ты всегда тянешь до последнего, а потом несёшься в частные клиники и оставляешь там половину зарплаты.
— Записала. На следующую среду.
На том конце повисла короткая пауза.
— К кому?
— К лору в детской поликлинике.
— К Комлевой?
— Не знаю фамилию. Запись была через интернет, там врач не указан.
— Если это не Комлева, то толку не будет. Я сама узнаю, когда она принимает.
— Мам, я разберусь.
— Ты уже пятнадцать лет «разбираешься сама». И где результат? Развелась, сидишь с ребёнком в однушке, пропадаешь на работе с утра до вечера. Ни выходных, ни личной жизни. Думаешь, мне приятно на это смотреть?
Я сняла вторую перчатку и сжала её в кулаке. Пальцы мелко дрожали, но не от злости. От того самого ледяного бессилия, которое появлялось всякий раз после разговора с ней. Мама всегда заходила издалека: то клубника, то насморк, то запись к врачу. А через пару минут я уже оказывалась женщиной с неудавшейся судьбой, плохим лицом и неправильной жизнью.
— Давай вечером поговорим, — сказала я. — У меня люди ждут.
— Конечно. Мать может и подождать. У тебя ведь всегда всё важнее матери.
Она отключилась, не попрощавшись.
Я ещё несколько секунд стояла между стеллажами и смотрела на ровные ряды рассады. Триста корней перца. Полив по графику. Температура под контролем. Завтра отгрузка. Здесь всё было понятно, измеримо, поддавалось проверке и исправлению. В отличие от разговоров с мамой.
Вечером я всё же набрала её номер. Не потому, что хотела продолжать эту беседу. Просто знала: если не позвоню сегодня, завтра будет два звонка. Потом три. А потом она приедет без предупреждения.
Однажды так уже было. В воскресенье, в восемь утра, она стояла на пороге с пакетом пирожков и вместо приветствия сказала:
— У тебя в коридоре грязь. Ты вообще полы моешь?
Я её не приглашала. Но маме приглашение никогда не требовалось. У неё были ключи.
После того случая я поменяла замок. Сказала, что потеряла связку и пришлось вызывать мастера. Мама тогда обиделась почти на неделю, но ключи я больше не дала.
В тепличном комбинате я работаю уже двенадцать лет. Пришла сюда после техникума обычной рабочей, а сейчас я мастер участка. Четыре гектара закрытого грунта: зелень, томаты, перец. В сезон — до тридцати человек в смене. Нужно следить за людьми, сроками, поставками, температурой, поливом, болезнями растений и вечными накладками с отгрузками.
Мама всё это работой не считала.
— Ты же на бухгалтера училась, — говорила она. — Зачем тебе эти грядки?
В её представлении настоящая работа — это кабинет, чистая блузка, отчёты, компьютер и папки на столе. А если вокруг земля, вода и рассада, значит, ты просто «поливаешь огурцы».
— Мам, я не огурцы поливаю, — устало сказала я вечером, когда она снова завела эту тему. — Я отвечаю за участок.
— Отвечаешь, — фыркнула она. — Шестнадцать тысяч гривен зарплаты — вот и вся твоя ответственность.
Я не стала уточнять, что давно получаю около двадцати одной тысячи плюс премии. Смысла не было. Для мамы шестнадцать или двадцать одна — всё равно мало. Потому что у Ирины муж работает в логистической фирме, они в этом году ездили в Турцию, а я прошлым летом никуда не выбралась.
Ирина вообще была для мамы универсальной меркой. У Ирины муж. У Ирины машина. У Ирины ребёнок учится в гимназии. У Ирины ремонт. У Ирины отпуск. А у меня, если слушать маму, не было ничего: ни нормальной семьи, ни статуса, ни правильных перспектив.
— У меня всё в порядке, — сказала я. — Правда.
— В порядке — это когда у ребёнка есть своя комната, а не угол с диваном.
Матвей спит в комнате. Я устроилась на диване в кухне-гостиной. Вся квартира — тридцать четыре метра. Покупали мы её в ипотеку ещё тогда, когда я была замужем. После развода мы с бывшим мужем спокойно договорились о разделе и оформили всё официально.