— И это, по-твоему, мясо? Нормальный кусок где? Я не нанимался жевать эту пересушенную подошву.
Артём с таким видом отодвинул от себя тарелку, будто перед ним поставили не ужин, а что-то совершенно несъедобное. Свинину Екатерина вынула из духовки каких-то десять минут назад: румяная корочка, запах чеснока и специй, мягкая сочная середина. Любой другой, наверное, попросил бы добавки. Но тридцативосьмилетний деверь только скривился и принялся недовольно ковырять вилкой картофельный гарнир.
Екатерина застыла возле мойки, сжав в руках кухонное полотенце. Потом медленно посмотрела на мужа. Дмитрий сидел напротив брата и ел поспешно, почти не поднимая глаз от тарелки. Он явно слышал каждое слово, но снова сделал вид, будто ничего не произошло. В последнее время это стало его любимой тактикой: не замечать ни чужой наглости, ни того, как в их квартире день за днем сгущается раздражение, ни этой звенящей тишины, в которой любое слово могло стать искрой.
— Артём, — Екатерина заставила себя говорить спокойно, хотя внутри уже поднималась обида. — Это хорошая вырезка. Я готовила ее почти два часа. Не нравится — холодильник вон там. Есть сосиски, можешь сварить себе.
— Сосиски у меня утром были, — фыркнул он и развалился на стуле, сложив руки на груди. — И вообще, Катя, пора бы запомнить: я люблю мясо с подливой. Чтобы было мягкое, сочное. А это что? Сухарь какой-то. Дмитрий, скажи своей жене, пусть в следующий раз постарается. Мы, между прочим, мужики работающие, нам нормально питаться надо.
Слово «работающие» ударило по нервам особенно больно. Екатерина невольно вцепилась пальцами в край столешницы. В этой квартире работали двое: она и Дмитрий. Артём же появился у них в начале осени, когда деревья только начинали желтеть, с одним спортивным рюкзаком и длинной жалобной историей о том, как на прежней работе в его родном городе с ним обошлись несправедливо. Тогда Дмитрий долго переминался в прихожей, избегал смотреть жене в глаза и просил приютить брата буквально на пару недель. Мол, тот найдет жилье, устроится на новое место — и сразу съедет. Екатерина не любила ссоры, к тому же верила, что родственникам в трудную минуту надо помогать. Она согласилась.
Потом дни начали укорачиваться, за окном зачастили промозглые дожди, вскоре выпал первый снег. А спортивный рюкзак Артёма незаметно превратился в гору вещей, разбросанных по всей гостевой комнате. Обещанные две недели тихо растянулись на месяцы.
С работой у деверя как-то не складывалось с самого начала. То график ему казался неподходящим, то зарплата, по его словам, была унизительной для специалиста такого уровня, то руководитель на собеседовании «посмотрел странно». В результате Артём прочно занял диван перед телевизором, где поселился вместе с игровой приставкой, добытой непонятно откуда, кажется, из ломбарда. Днями он прокачивал персонажей и проходил миссии, пока настоящая жизнь спокойно проходила мимо него.
Расходы тем временем легли на Екатерину и Дмитрия. Правда, деньги мужа в основном уходили на бензин, обслуживание машины и редкие покупки продуктов к ужину. Основной быт тянула на себе именно Екатерина. Квартира, где они жили, принадлежала ей: просторную трехкомнатную она купила еще за пять лет до знакомства с Дмитрием. Вложила все накопления, выплачивала ипотеку, сидела ночами над бухгалтерскими отчетами, которые брала домой после работы. Это жилье было не просто квадратными метрами. Для нее оно стало крепостью, тихим местом, где каждая деталь выбиралась с любовью.
И теперь в этой крепости распоряжался человек, который, по сути, был для нее чужим и даже крошки со стола после себя убрать не считал нужным.
— Артём сейчас себя ищет, — в очередной раз пробормотал Дмитрий вечером в спальне, когда уставшая Екатерина указала ему на раковину, забитую грязной посудой, оставленной братом. — Ну зачем ты опять начинаешь, Катюш? Ему правда тяжело. Возраст, неудачи, кризис. Мы же семья, надо поддержать.
— Поддержать — это помочь встать на ноги, а не каждый день кормить, убирать и обслуживать, — тихо сказала она, расчесывая волосы перед зеркалом. — Дмитрий, он выпил мой кофе. Тот дорогой, который коллеги подарили мне на день рождения. Я специально берегла его для выходных. А твой брат варит его себе кружками, пока нас нет дома.
— Да куплю я тебе другой кофе, господи. Нашла проблему, — отмахнулся муж и натянул одеяло почти на голову.
Новый кофе он, конечно, так и не принес. Зато через несколько дней Екатерина обнаружила в ванной мокрое полотенце, брошенное прямо на пол, а в корзине для белья — грязные вещи Артёма, сваленные поверх ее светлых блузок.
Каждый день добавлял какую-нибудь мелочь, вроде маленького укола. Но из этих уколов постепенно складывалась большая, неприятная картина полного неуважения. Артём мог включить музыку на всю громкость днем, когда Екатерина работала из дома и проводила созвон. Мог без разрешения взять ее крем для рук, потому что, видите ли, от батарей у него сохнет кожа. Мог на час занять ванную утром, заставляя ее метаться по квартире и потом опаздывать в офис.
Но сильнее всего раздражали даже не эти бытовые привычки, а его манера держаться. Деверь вел себя так, будто это он из великодушия позволил им пожить у себя. Он комментировал все подряд: цвет штор в гостиной, вкус супа, способ, которым Екатерина гладит Дмитрию рубашки. В его представлении женщина существовала где-то между плитой, раковиной и пылесосом — удобное приложение к домашнему хозяйству. То, что эта женщина зарабатывала больше его брата и была единственной владелицей квартиры, Артём предпочитал не замечать. Для него жилье автоматически считалось «Димкиным», просто потому что Дмитрий был мужчиной.
Со временем любые разговоры с мужем о поведении Артёма стали упираться в глухую стену. Дмитрий панически не любил конфликтов. Он относился к тому типу людей, которые готовы терпеть бесконечные неудобства, лишь бы не вступать в прямое противостояние с родственниками. В их семье вообще давно существовал почти культ матери — Ирины Сергеевны. Она регулярно звонила из своего города и каждый раз рассыпалась в похвалах Дмитрию, словно его терпение было подвигом, а не способом не замечать чужую наглость.