Именно в них держится настоящая память места: уйдёт такая старушка — и будто вместе с ней исчезнет целая эпоха, со всеми лицами, голосами, судьбами.
— Андрей, — окликнула она его однажды, остановившись возле калитки, — а ты чей будешь? Я всё приглядываюсь к тебе, и лицо твоё мне будто знакомое. Не могу понять, откуда.
Андрей растерянно повёл плечами.
— Да я и сам толком не знаю, баба Наталья. Из детдома я. Мать умерла сразу, как меня родила. Отца не было. Вот и вся моя история.
— А фамилия-то у тебя какая?
— Ширяев.
Старуха словно окаменела. Она долго смотрела на него, не отводя глаз, пристально, почти испуганно. Потом медленно перекрестилась.
— Господи… — прошептала она. — Господи, Андрей. Так ты ведь Маринин сын.
— Чей? — не понял он.
— Марины. Марины Ширяевой. Жила она здесь, в нашем селе. Вон там, ближе к концу улицы, — баба Наталья махнула рукой в сторону дальних дворов. — Домик её там стоял. Только давно уже сгорел, и следа почти не осталось. А сама она… в больнице умерла, в районной. Тебя рожала и не выдержала. Кровь пошла сильная. Врачи не спасли.
Андрей стоял молча. В ушах будто нарастал глухой шум. Он с детства знал, что мать умерла во время родов. В его личном деле сухо значилось: «Мать — Ширяева Марина Сергеевна, умерла». И больше ничего. Ни адреса, ни снимка, ни чьих-то воспоминаний. Только имя на бумаге.
— Почему вы думаете, что это была она? — тихо спросил он.
— А фамилия, Андрей. Ширяева у нас одна такая была — Марина. Приезжая она. Кажется, откуда-то из-под Чернигова. Молоденькая совсем приехала, уже с животом. Где работала — сейчас и не скажу. Может, на ферме, а может, в пекарне помогала. Тихая была, незаметная. Скромная. Близко ни с кем не сходилась. А потом её увезли в район — и назад она уже не вернулась. Позже только сказали, что умерла.
— А похоронили её где?
— Здесь, конечно. На нашем кладбище. Куда ж ещё было.
На кладбище Андрей в тот же день не пошёл.
До темноты он просидел на крыльце, глядя на пустую сельскую дорогу. Мысли то обрывались, то возвращались снова.
Двадцать восемь лет он прожил без матери. Свыкся с этим, как человек свыкается с болью, которая давно стала частью тела. Сначала были казённые стены, общие спальни, чужие шкафчики, воспитатели, появлявшиеся и исчезавшие один за другим. Потом — служба. Потом — стройки, переезды, случайные комнаты, временная работа. Вся жизнь как будто проходила на чужой территории. Вечно без корня. Вечно ничей.
Этот дом он купил именно потому, что однажды захотел хотя бы где-то остановиться. Привязаться к земле. Сказать себе: вот здесь я есть, здесь моё место.
И вдруг оказалось, что мать всё это время была здесь. Совсем рядом. В земле, под каким-нибудь простым крестом, всего в трёх километрах от дома, который он, как ему казалось, выбрал случайно. Или не случайно? Может, что-то вело его сюда — какая-то глухая, непонятная память, живущая глубже разума?
— Ерунда, — произнёс он вслух, будто отгоняя эти мысли. — Совпадение, и всё.
Но спокойнее от этого не стало.
Утром он всё же отправился на кладбище. Баба Наталья заранее объяснила дорогу: идти вдоль реки, потом свернуть через поле, а дальше покажутся ворота. «Там спросишь Марину Ширяеву, — сказала она. — Кто постарше, тот подскажет».
Дорога показалась ему длиннее, чем была на самом деле. День выдался пасмурный, с низким небом и колючим ветром. От реки тянуло сыростью. Поле лежало пустое, уже убранное, осеннее, с тёмными полосами земли.
Кладбище оказалось старым, местами почти заброшенным. Деревянные кресты стояли криво, некоторые давно повалились. Железные оградки покрылись ржавчиной. Только дальний участок, где хоронили в последние десятилетия, выглядел ухоженнее. Там Андрей и нашёл сторожа — совсем древнего деда в выцветшей брезентовой куртке.
— Ширяева? — старик нахмурился, перебирая в памяти. — Была такая. Давно это было. Лет двадцать пять назад, а может, и больше. Из района привезли. Иди туда, к берёзе. Там старые могилы начинаются. Должна быть где-то там.
Андрей пошёл в указанную сторону.
Старая часть кладбища почти исчезала под высокой травой и кустами. Ему приходилось раздвигать ветки, переступать через корни, наклоняться к полустёртым табличкам, вглядываться в выцветшие лица на овальных фотографиях. Многие могилы уже нельзя было узнать: кресты сгнили, надписи осыпались, жестяные таблички отвалились или почернели от времени.
И вдруг он остановился.
Перед ним был маленький, едва заметный холмик. Из земли торчал тонкий металлический прут с жестяной пластиной. На ней, почти стёртым химическим карандашом, неровной рукой было выведено: «Ширяева Марина Сергеевна. 1969–1997».
Больше на этой могиле не было ничего — ни фотографии, ни других слов.