Андрей остановился у покосившейся калитки и сам не мог решить, что ему сейчас делать: рассмеяться от нелепости происходящего или заплакать.
Дом выглядел нежилым уже много лет. В крыше зияли две тёмные дыры, окна были кое-как забиты неровными досками, крыльцо почти полностью ушло в землю, оставив снаружи только верхнюю ступень. Крапива поднялась выше головы. Забор валялся на боку — то ли его уложила непогода, то ли просто добило время. А время, судя по всему, здесь хозяйничало долго и безжалостно.
— И вы правда собираетесь это брать? — недоверчиво спросил риелтор, молодой парень из райцентра. Он смотрел на Андрея так, будто перед ним стоял человек не совсем в себе. — Андрей Петрович, поймите правильно: строение аварийное, участок зарос по пояс, коммуникаций никаких. Это даже покупкой трудно назвать. Скорее… не знаю, как сказать.
— Беру, — спокойно ответил Андрей.
— Вы, наверное, из города? Думаете: тишина, природа, воздух, домик подремонтировать…
— Я из детдома, — перебил его Андрей. — И решение уже принял.
Парень замолчал. Взгляд у него изменился: в нём стало меньше насмешки и больше неловкости.
— Ну что ж, — произнёс он после паузы. — Вам виднее.
Дом отдали почти за бесценок. Но для Андрея и эта сумма была большой. За семь лет работы на стройках во Львове он сумел собрать сто сорок тысяч гривен — почти всё и ушло на эту развалюху с заросшим двором. В кармане осталось около двадцати тысяч. На эти деньги предстояло пережить первую зиму и купить хотя бы самый необходимый инструмент.
Когда Андрей впервые переступил порог, внутри у него неприятно сжалось. В сенях тянуло сыростью, плесенью и старым деревом. Доски пола опасно проседали под ногами. Печь рассыпалась, будто её давно не касалась человеческая рука. Зато стены ещё держались. Брёвна оказались сухими, крепкими, без гнили. Сруб был старый, надёжный, рубленный по-старому, на совесть.
— Ничего, — сказал Андрей вслух, словно подбадривая не дом, а самого себя. — Поднимем.
И взялся за работу.
Сначала он занялся крышей. Купил рубероид, шифер, доски, гвозди. Поднимался затемно и работал до тех пор, пока уже не видел собственных рук. Ночевал в палатке прямо во дворе: в доме тогда было страшнее, чем под открытым небом. Питался хлебом и тушёнкой, воду носил из колонки.
Через три недели над срубом появилась новая крыша. Андрей стоял внизу, задрав голову, долго разглядывал сделанное и вдруг поймал себя на улыбке. Такой спокойной, настоящей улыбки у него не было уже много лет.
Потом пришёл черёд печи. Денег на печника не хватало, поэтому пришлось учиться самому: по старым книгам, по роликам, по советам, которые удавалось выпросить у местных. Два раза он разбирал кладку и начинал заново. Лишь с третьей попытки печь ожила: потянула, загудела, выпустила дым в трубу. Андрей сел перед открытой заслонкой, смотрел на пляшущий огонь и впервые ясно почувствовал: это его дом. Его первый настоящий дом.
Село поначалу держалось в стороне.
Так уж заведено в небольших украинских сёлах: к чужаку не бегут сразу с вопросами и расспросами. Сначала смотрят. Приглядываются. Молчат. Ждут день, неделю, месяц. А потом будто само собой начинают кивать при встрече, интересоваться: «Ну как, справляешься?» Или предлагают невзначай: «Может, помочь чем?»
Первым к нему подошёл дед Григорий — сосед через два двора. Сухой, жилистый старик с прищуренным глазом и руками, которые, казалось, помнили любую работу.
— Ты чей будешь? — спросил он, перегнувшись через остатки забора.
— Ничей, — ответил Андрей. — Сам по себе.
— Как это — ничей? У человека корень должен быть.
— У меня не было.
Дед Григорий пошевелил губами, будто хотел что-то сказать, но передумал. Потом коротко кивнул — то ли согласился, то ли просто принял как есть.
— Бывает, — произнёс он наконец. — Инструмент есть?
— Топор. Молоток. Пила.
— Завтра зайдёшь. Дам шерхебель и рубанок. С таким лесом без шерхебеля намучаешься.
Сказал — и ушёл.
А Андрей ещё долго стоял у забора с непривычным чувством в груди. Его не пожалели, не расспрашивали, не смотрели сверху вниз. Его просто приняли. Впервые в жизни — как своего.
В селе он прожил уже почти год, когда однажды к нему подошла баба Наталья.
Она была из тех старух, без которых село словно теряет душу. Невысокая, сухонькая, всегда в тёмном платке, с зоркими глазами, от которых не укрывалась ни одна мелочь. Баба Наталья помнила всех в округе на три поколения назад: кто кому родня, кто в каком году появился на свет, кто где похоронен на кладбище. Такие женщины держали в себе прошлое целого села.