— Мам, я не приду.
Я стояла со списком приглашённых в руках и в первую секунду решила, что Виктория просто неудачно пошутила.
Она уже собиралась уходить: пальто застёгнуто, ключи зажаты в ладони. Ещё десять минут назад мы сидели на моей кухне после обеда и спокойно обсуждали платье, ресторан и спорили, нужен ли отдельный торт.
До росписи оставалось всего три недели.
— Как это — не придёшь? — переспросила я.
— Вот так и значит.
— Виктория, это же не пышная свадьба. Мы просто зарегистрируем брак, потом поужинаем в ресторане. Будете ты с Артёмом, бабушка, тётя Марина и несколько самых близких.
Дочь криво усмехнулась.
— «Просто зарегистрируем»? Мам, ты уже нашла человека, который будет вести ужин.
— Не вести. Музыканта пригласила.
— Для меня разницы нет.
Мне стало больно так резко, будто она нарочно ударила по самому слабому месту.
Мне было сорок восемь. Виктории — двадцать семь. Артёму — двадцать четыре.
Столько лет они сами твердили, что хотят одного: чтобы мы с их отцом наконец перестали жить как на поле боя.
Когда мы с Дмитрием разводились, Виктория рыдала и умоляла не выставлять квартиру на продажу. Артём по выходным ездил к отцу, а возвращался угрюмый, потому что и я, и Дмитрий первым делом спрашивали: «Ну что он? Как там?»
Теперь мы снова были вместе.
Не быстро.
Не красиво.
Но всё-таки вместе.
И я почему-то была уверена, что дети хотя бы вздохнут с облегчением.
— Ты ведь сама хотела, чтобы мы помирились, — сказала я.
Виктория посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу поняла: я выбрала не те слова.
— Я хотела, чтобы вы перестали втягивать нас в свой развод. Это совсем другое.
С Дмитрием мы прожили в браке двадцать два года.
Семья у нас была самая обычная: работа, кредит за жильё, поездки к родителям, дети, вокруг которых сначала вращалась вся жизнь, а потом они внезапно выросли и начали строить свою отдельно.
Когда Виктория поступила в институт, мы с Дмитрием даже снова стали ходить в кино вдвоём. Мне казалось, что наконец наступил тот самый спокойный этап: дети подросли, денег стало немного больше, можно подумать и о себе.
А потом я узнала, что у Дмитрия есть другая женщина.
Это не был случайный флирт или короткая глупость.
Почти год он встречался с коллегой.
Она знала, что он женат. Он знал, что я по-прежнему выбираю ему сорочки к праздникам и звоню, если он задерживается дольше обычного.
Когда я наткнулась на их переписку, Дмитрий сказал:
— Я запутался.
А я ответила:
— Нет. Ты просто очень долго мне лгал.
Через два дня он ушёл из квартиры.
И именно тогда началось то, за что мне стыдно до сих пор.
Я набрала Викторию.
Она приехала глубокой ночью. Села рядом со мной на диван, а я вывалила на неё всё: как нашла сообщения, что говорил Дмитрий, как он не мог определиться, как просил дать ему время.
Дочь обнимала меня и шептала:
— Мам, я рядом. Я с тобой.
Тогда эти слова показались мне спасательным кругом.
Я не понимала, что делаю её участницей боли, которую должны были выдерживать только мы с её отцом.
Дмитрий тоже не остался наедине со своей стороной этой истории.
Артём в то время учился в другом городе, но почти каждые выходные приезжал домой. Отец забирал его в гараж, кормил, разговаривал и повторял:
— Мама не понимает, что я сам не знаю, как поступить.
Сын возвращался ко мне и молчал.
Пока однажды не выдержал.
— Почему вы оба рассказываете мне друг про друга? — спросил он. — Я ваш сын, а не общий приятель.
Я тогда обиделась.
Сказала:
— Я же не заставляю тебя это слушать.
Он посмотрел на меня почти так же, как сейчас смотрела Виктория.
— Не заставляешь. Но если я не слушаю, ты начинаешь плакать и говоришь, что тебе больше не на кого опереться.
В тот момент я вспыхнула.
Потому что он сказал правду.
Наш развод растянулся почти на два года.
Дмитрий то возвращался, то снова уходил. Я то клялась себе, что никогда его не прощу, то всё же соглашалась встретиться с ним в кафе и слушала, как он пытался объяснить свою версию случившегося.