Я как раз допивала уже почти холодный чай из нарядной чашки с тонким золотистым ободком, когда прямо передо мной на скатерть шлёпнулся листок, исписанный кривым торопливым почерком. Следом рядом легло что-то бордовое, с обилием белых оборок.
Я отставила чашку в сторону и присмотрелась.
Фартук.
Причём из той самой дешёвой синтетики, от которой кожа потом зудит и хочется немедленно всё с себя снять.
— В общем, Марина, слушай внимательно, — произнесла моя золовка Оксана таким голосом, будто сейчас собиралась объявить государственное решение. В свои сорок пять она умела придавать даже мелочам вид великой миссии. Оксана поставила руки в боки и нависла надо мной. — Вот меню. На мамином юбилее ты отвечаешь за кухню.
Я молча посмотрела сначала на этот нелепый фартук, потом на бумажку.
— Я уже всё продумала и расписала по пунктам, — продолжила она командным тоном. — Горячее, три салата посложнее, мясная и сырная нарезка, фаршированные яйца. Продукты мы с мамой купим сами, этим тебе голову забивать не надо. В субботу приходишь к десяти утра. Как раз успеешь всё почистить, нарезать, отварить, начинить и поставить запекаться до прихода гостей. Все собираются к двум. А у меня, между прочим, времени нет: я готовлю главную поздравительную речь и купила новое платье, эксклюзивное. Мне совершенно не подходит стоять у плиты, потеть и пахнуть жареным луком.
Я медленно, двумя пальцами, отодвинула от себя это бордовое недоразумение и несколько секунд пыталась уложить в голове услышанное.
— Нет, Оксана, — сказала я ровно, чётко и без малейшей улыбки, глядя ей прямо в довольное лицо. — Я этого делать не буду.
Тамара Сергеевна, моя свекровь, которая до этой минуты благодушно наблюдала за сценой с мягкого дивана, удивлённо подняла брови. А Оксана вдруг расхохоталась — громко, звонко, так, словно я выдала невероятно удачную шутку.
— Ой, Марин, ну хватит изображать из себя непонятно кого! — отмахнулась она и снисходительно хлопнула меня по плечу. Я едва удержалась, чтобы не стряхнуть её руку. — Куда ты вообще денешься? Родственники соберутся, человек двадцать будет, даже из области приедут. Ты же не оставишь любимую свекровь перед уважаемыми людьми за пустым столом? Не станешь же устраивать представление при тёте Валентине и дяде Алексее? Не смеши. Наденешь фартучек и спокойно всё нарежешь. Ты у нас хозяйственная, безотказная, все знают.
Она явно наслаждалась моментом. В её глазах читалась полная уверенность: меня загнали в угол, и выхода у меня нет.
Публичный стыд был любимым инструментом и у матери Дмитрия, и у его сестры. Проверенным, семейным, годами отточенным. Расчёт выглядел примитивно, но цинично: «приличная невестка» не станет спорить при родне, не захочет портить праздник и, стиснув зубы, потащит на себе весь банкет. А Оксана в это время будет красиво кружить по гостиной, принимать комплименты и делать вид, что всё организовала именно она.
— Есть два варианта, — произнесла я, намеренно разделяя слова. — Либо мы готовим вместе и делим работу пополам, либо заказываем нормальную еду из хорошего ресторана. На этом празднике я такая же гостья, как и остальные.
— Какие ещё рестораны? — всплеснула руками Тамара Сергеевна и театрально прижала ладонь к груди, хотя платить ей, насколько я понимала, никто и не предлагал. — Там же неизвестно кто это всё трогал! И из чего они готовят — тоже неизвестно. Одна химия кругом! Нет уж, только домашнее. Мариночка, ну тебе что, трудно? Ты же так вкусно делаешь селёдку под шубой.
До этого момента мой муж Дмитрий в коридоре молча разбирался с расшатанной дверной петлёй. Теперь он вошёл в комнату, аккуратно вытер руки бумажной салфеткой, скомкал её и остановился за моим стулом. Его тяжёлые ладони легли мне на плечи.
— Мама. Оксана. Марина сказала «нет», значит, нет, — сказал он негромко, но так твёрдо, что спорить с этим тоном было сложно. — Она не будет готовить на двадцать человек. Разбирайтесь сами. Хотите — стойте у плиты хоть двое суток. Хотите — оформляйте доставку. Хотите — ведите гостей в кафе. Мы придём к уже накрытому столу.
Оксана презрительно фыркнула, скрестила руки на груди, и по её лицу пошли красные пятна.
— Дим, не вмешивайся в женские дела, а? — процедила она. — Вечно ты включаешь подкаблучника. Марина просто цену себе набивает, ждёт, чтобы её поуговаривали. До субботы перебесится, совесть проснётся — и прибежит как миленькая. Никуда она не денется.
Через десять минут мы уже уходили. Попрощались вежливо, но холодно, без лишних разговоров и попыток что-то объяснять.
Всю дорогу домой я сидела на пассажирском месте и молчала. Внутри медленно закипало раздражение, густое и тяжёлое. За окном мелькали огни вечернего города, а я смотрела на них и думала только об одном: до какой же степени у этих людей искажено восприятие реальности.