— Что именно вы услышали? — уточнила судья.
— Владимир Андреевич говорил своим попутчикам, что заранее перечислил один миллион шестьсот тысяч гривен на счёт матери, чтобы эти деньги не попали в раздел имущества. Ещё он сказал, что за два месяца до подачи заявления переоформил автомобиль на брата. А квартиру бывшей жене оставил специально с ипотекой, рассчитывая, что она не выдержит платежей и сама откажется. Потом он собирался вернуть жильё через подставного покупателя.
В зале будто выключили звук. Только батарея коротко щёлкнула у стены.
Владимир побледнел. Я видела, как его пальцы сжались на колене в кулак, так сильно, что побелели костяшки. Печатка впилась в кожу мизинца.
— Почему вы запомнили всё настолько подробно? — спросила судья.
— Я включила запись на телефоне. Он лежал у меня в сумке. Разговор был громкий, происходил в общественном транспорте, рядом находились другие пассажиры.
Дмитрий Павлович заявил ходатайство о приобщении аудиофайла к материалам дела. Адвокат Владимира тут же вскочил: без разрешения, вмешательство в частную жизнь, двадцать четвёртая статья Конституции. Дмитрий Павлович ответил спокойно: электричка — общественное место, беседа велась добровольно и при посторонних людях. Судья запись приняла.
Файл включили с ноутбука. В зале снова повисла тишина. И вдруг прозвучал голос Владимира — уверенный, громкий, лениво-развязный:
«Миллион шестьсот — у матери. Машина — на Игоре. Квартиру она потянет пару месяцев и сдастся. А я через год буду на Кипре. В шлёпанцах. Красота».
Один из приятелей засмеялся:
«Ну ты и стратег, Владимир!»
Потом раздался общий смех — три мужских голоса. На заднем плане глухо стучали колёса.
Я смотрела на Владимира. Он на меня — нет. Уставился в пол. Руку с печаткой убрал со стола, спрятал под пиджак и положил на колено.
Дмитрий Павлович огласил наши требования. Я ловила каждую фразу. Квартира — мне, полностью и без ипотечного обременения. Компенсация за скрытые активы — восемьсот тысяч гривен из выведенной суммы. Возмещение расходов на адвоката. Сделку по автомобилю признать мнимой.
Владимир наклонился к своему защитнику, что-то быстро прошептал. Тот отрицательно качнул головой. Владимир сжал зубы так, что на скулах выступили желваки.
Судья объявила перерыв.
В коридоре Владимир подошёл ко мне. Впервые за три месяца оказался так близко. Я снова почувствовала его одеколон — тот самый, приторно-сладкий.
— Ты что устроила? — проговорил он тихо, почти не разжимая зубов. — Какая ещё запись? Какой свидетель? Ты свою подругу подослала?
Я посмотрела ему прямо в лицо. Руки держала вдоль тела, спину — ровно. Двадцать один год.
— Я никого не подсылала. Она просто ехала в электричке. А ты сам всё рассказывал. Громко. При людях.
— Это низость, — процедил он. — Записывать человека без разрешения.
— А переоформлять машину на брата за два месяца до развода — это что? А переводить деньги матери, пока я экономила дочери на сапоги?
Он не ответил. Только кожа на скулах дёргалась.
— Без меня ты никто, — выдавил он наконец.
Та самая фраза. Через двадцать один год.
— Вот и проверим, — сказала я.
Он резко развернулся. Каблуки его ботинок гулко застучали по кафелю. Я осталась у окна, положив ладонь на холодный подоконник. Сердце билось где-то в горле.
Решение вынесли через две недели. Квартира — мне, без обременения. Оставшаяся ипотека — на нём. Восемьсот тысяч гривен компенсации — в мою пользу. Автомобиль — предмет отдельного разбирательства.
На ступенях суда нас встретил март: ветер, мокрый снег, серая вода у бордюра. Екатерина стояла рядом и застёгивала пальто.
— Ну вот, — сказала она. — На лапшу быстрого приготовления точно хватит.
Я стояла и дышала. Просто стояла, вдыхала сырой мартовский воздух, пахнущий талой водой.
С тех пор прошло два месяца. Владимир подал апелляцию. Его адвокат пытается оспорить аудиозапись: недопустимое доказательство, нарушение права на личную жизнь. Возможно, решение отменят. Возможно, оставят в силе. Дмитрий Павлович говорит: будем ждать.
Полина звонит мне каждый день. Она на моей стороне. После учёбы приносит продукты, иногда остаётся ночевать.
Артём — нет. Он звонил три недели назад и сказал:
— Мам, зачем ты так? Папу подставили. Тётя Екатерина специально подслушивала.
Я пыталась объяснить. Он не слышал. Ему двадцать, у него кроссовки за пять тысяч шестьсот гривен и папина версия происходящего.
Владимир рассказывает общим знакомым, что я «натравила подругу-шпионку». Что запись смонтирована. Что он просто шутил — обычная мужская болтовня, ничего серьёзного.
Валентина, та самая, с тортом «Птичье молоко», теперь в подъезде отворачивается и не здоровается.
А я живу в своей квартире. Плачу коммунальные. Хожу на работу в библиотеку. Двадцать восемь тысяч гривен. Но ипотеку я больше не тащу одна. И засыпаю без прежней мысли, что я «никто».
Екатерина записала его без разрешения. В электричке, на телефон, лежавший в сумке. Он об этом не знал. Я принесла эту запись в суд. И выиграла.
Это было подло? Или он сам всё сделал, когда на весь вагон хвастался, как обобрал бывшую жену?
А вы бы воспользовались такой записью?
