Она даже не стала ждать, пока хозяйка отступит в сторону и пригласит войти. Просто переступила порог так уверенно, словно имела на это полное право. Быстрый, цепкий взгляд прошёлся по прихожей, на мгновение задержался на абстрактной картине в современной раме, затем вернулся к Анастасии. В этом взгляде было не любопытство, а холодная оценка — будто Татьяна Сергеевна явилась с проверкой в место, которое заранее сочла неблагонадёжным.
Следом за ней почти бесшумно вошли Екатерина и Виктория. Они держались рядом, но не свободно, а так, как держатся люди, привыкшие не привлекать лишнего внимания. Дмитрий оказался последним. Он молча шагнул внутрь и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал слишком отчётливо — сухо, окончательно, будто отрезал возможность сделать вид, что ничего не происходит.
— Проходите в гостиную, — сказала Анастасия, коротко указав рукой в сторону комнаты.
Она понимала: физически преграждать им путь бессмысленно. Это вторжение уже состоялось. Теперь оставалось только не позволить им занять больше, чем пространство её квартиры.
Татьяна Сергеевна без малейшего смущения выбрала центральное кресло — самое заметное, самое удобное, то, которое сразу превращало сидящего в главную фигуру комнаты. Екатерина и Виктория опустились на диван, обе — почти на самый край, аккуратно сложив на коленях руки с безупречным маникюром. Они выглядели дорого, ухоженно, тщательно собранно. Но под этой внешней гладкостью было что-то выученное и усталое: одинаково приглушённые взгляды, осторожные движения, привычка заранее соглашаться.
Дмитрий не сел. Он остался у стены, скрестив руки на груди. Лицо у него было такое, словно слушание уже завершилось, виновная установлена, а приговор давно написан.
— Мы пришли спокойно поговорить, Анастасия, — начала Татьяна Сергеевна.
Говорила она ровно, без вчерашней жёсткости в голосе. Но от этого становилось только неприятнее. Теперь её тон был мягким, наставительным, почти ласковым — тем самым тоном, которым взрослые объясняют ребёнку очевидные, по их мнению, вещи.
— Я вижу, ты девушка неглупая. Современная, самостоятельная. Но есть основы, которые не устаревают. Семья всегда стоит на первом месте. В нормальной семье у каждого человека есть свой долг. Дмитрий сделал тебе предложение, он хочет привести тебя в наш круг, открыть тебе наш дом. А ты вместо благодарности начинаешь устраивать сцены.
Анастасия осталась стоять. Садиться напротив них, становиться участницей их домашнего совета она не собиралась.
— Я не устраиваю сцен, — произнесла она спокойно и отчётливо. — Я просто не принимаю роль, которую мне пытаются навязать.
— Роль? — Татьяна Сергеевна чуть приподняла брови, будто само слово показалось ей смешным. — Быть женой, быть хозяйкой, поддерживать дом — это не роль, Анастасия. Это естественное предназначение женщины. Посмотри на девочек.
Она величественно повела рукой в сторону невесток.
— Екатерина, Виктория, скажите ей сами. Разве вам трудно приезжать ко мне по воскресеньям? Разве это не радость — собраться всей семьёй, приготовить хороший обед, накормить своих мужчин?
Екатерина вздрогнула, словно её неожиданно вызвали к доске. Она подняла глаза и тут же изобразила улыбку. Улыбка вышла тонкой, натянутой, почти болезненной.
— Конечно, нет, Татьяна Сергеевна, — быстро сказала она. — Мы всегда рады помочь. Это ведь для семьи. Мужчины очень любят ваши блюда, а мы просто… участвуем.
— Да, мы же все одна семья, одна команда, — поспешно добавила Виктория, глядя не на Анастасию, а куда-то мимо неё, в пустоту у стены. — Когда все вместе, работа уже не кажется работой.
Анастасия смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается не злость даже, а что-то более холодное и острое. Перед ней сидели не счастливые женщины, гордо защищающие семейную традицию. Перед ней были две взрослые, красивые, опрятные женщины, которые говорили чужими словами. Их фразы звучали как выученный текст. В их глазах не было радости. Екатерина едва заметно разминала шею, будто та затекла от долгого напряжения. Виктория нервно теребила край рукава.
И тогда Анастасия заговорила. Не громко. Не резко. Наоборот — слишком спокойно.
— Екатерина, скажи, когда ты в последний раз в воскресенье ходила в театр? Не по обязанности, не «после обеда, если останутся силы», а просто потому, что тебе хотелось. Или когда ты лежала в ванной с книгой и никуда не спешила? А ты, Виктория? Когда вы с мужем уезжали за город вдвоём — без обязательного воскресного визита, без обеда у свекрови и без горы тарелок, которую потом нужно перемывать?
Екатерина и Виктория растерянно переглянулись. Таких вопросов им явно никто не задавал. Они не вписывались в подготовленный разговор, не имели удобного ответа и попадали слишком точно — туда, где обычно стараются не чувствовать.
— Какое это имеет отношение к делу? — резко вмешалась Татьяна Сергеевна.
Она уловила, что её идеально выстроенный порядок начал трещать.
— Самое прямое, — ответила Анастасия. — Потому что это не капризы и не развлечения. Это жизнь.
Она перевела взгляд на Дмитрия.
— Твои невестки — наглядный пример того, какой вы хотите сделать меня. Красивой, ухоженной, удобной. Такой, которая говорит правильные слова, улыбается в нужный момент и постепенно забывает, что у неё могут быть собственные желания. Они несчастны, Дмитрий. И самое страшное даже не это. Самое страшное — что вы все это видите, но предпочитаете делать вид, будто всё прекрасно. Потому что так вам удобно.
— Довольно! — Дмитрий наконец сорвался с места голосом. — Ты сейчас оскорбляешь мою семью. Они пришли сюда не ругаться, а помочь тебе понять, что ты ошибаешься. А ты… ты ведёшь себя как эгоистка, которая ничего не ценит!
— Я как раз ценю, — сказала Анастасия. — Себя. Своё время. Своё право отдыхать. Своё право не превращать каждый выходной в повинность. То, чего вы постепенно лишили их.
Она кивнула в сторону женщин на диване.
— И то, чего хотите лишить меня. Поэтому давайте я скажу один раз, чтобы больше не возвращаться к этому. Ваша «семейная команда» может и дальше жить по своим правилам. Можете собираться, распределять обязанности, называть это традициями и заботой. Но без меня. Я не буду частью этой системы. Ни по воскресеньям, ни в любой другой день.
После их ухода наступила тишина. Не лёгкая и не освобождающая, а плотная, вязкая, как воздух в квартире, где давно не открывали окна. Два дня Дмитрий не звонил, не писал, не появлялся. Анастасия ловила себя на мысли, что, возможно, он действительно услышал её. Может быть, всё наконец закончилось, пусть и болезненно.
Но на третий вечер, когда за окнами уже лежал холодный городской полумрак, звонок снова раздался.
На пороге стоял Дмитрий. Один.
Он выглядел иначе. В нём не было прежней уверенной обиды, не было праведного возмущения человека, который считает себя обманутым. Лицо казалось усталым, осунувшимся. Во взгляде читалась не злость, а отчаянная надежда — упрямая, цепкая, почти жалкая.
Анастасия впустила его. Не потому, что ей стало его жаль. И не потому, что она передумала. Просто некоторые разговоры нужно завершать окончательно. Не оставлять после них ни запятых, ни многоточий — только точку.
Дмитрий прошёл в гостиную и сел на диван. Именно туда, где два дня назад сидели Екатерина и Виктория.
— Настя, я всё обдумал, — начал он тихо, не поднимая на неё глаз. Он смотрел на собственные руки, сцепленные между коленями. — Я люблю тебя. Правда люблю. И я не хочу потерять тебя из-за этого… недоразумения. Наверное, я действительно подал всё слишком резко. Давай попробуем найти компромисс.
Анастасия осталась у дверного косяка. Она смотрела на него без прежнего гнева. Скорее внимательно, почти отстранённо — как на человека, который сейчас должен сам показать, понял он хоть что-то или нет.
— И какой компромисс ты предлагаешь, Дмитрий?
Он сразу оживился. В её вопросе ему послышалась возможность, крошечная щель в закрытой двери.
— Смотри, — заговорил он быстрее. — Я разговаривал с мамой. Поверь, это было непросто. Она не сразу согласилась, но я всё-таки смог ей объяснить кое-что важное.