— Мария, ты уж не обижайся, но аванс я уже оставила, — Валентина Сергеевна аккуратно расправила на кухонном столе распечатанную смету и придвинула лист к невестке. — Отмечать юбилей будем в «Гранате». Зал для банкета, окна прямо на реку, фуршет на тридцать пять гостей, всё прилично, без дешёвки. До среды нужно закрыть оплату. Итоговая сумма внизу, я подчеркнула.
Мария даже не потянулась к бумаге. Она молча смотрела на свекровь и ощущала, как в висках начинает биться та самая тонкая жилка, которую её терапевт однажды назвал «датчиком токсичной атмосферы». За кухонным окном тянулся промозглый апрельский дождь. В мойке отмокала кастрюля после вчерашних макарон. В прихожей ровной цепочкой стояли пакеты с продуктами из «Сильпо» — Мария заскочила туда после работы, хотя ноги ныли так, будто весь день она не презентации для клиентов проводила, а разгружала тяжёлые ящики.
Андрей сидел рядом, уткнувшись в телефон, и с серьёзным видом водил пальцем по экрану, будто изучал биржевые графики. Какие там графики у инженера сервисной службы с зарплатой в двадцать шесть тысяч гривен? Он просто прятался. Мария прекрасно знала эту привычку: как только в воздухе запахнет ссорой, Андрей мгновенно превращается в самого занятого человека на свете. То письма проверяет, то внезапно вспоминает про настройки банка, то шнурки готов пересобрать с нуля.
— Валентина Сергеевна, — Мария выдержала короткую паузу, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти вежливо, — давайте уточним. Вы заказали ресторан, не обсудив это со мной, а теперь предлагаете мне просто оплатить счёт?
— Почему это не обсудив? — свекровь поправила выбившийся из причёски локон. — Я с Андреем разговаривала. Он сказал: «Мам, решай сама, всё устроим». Так ведь, Андрей?
Андрей издал невнятный звук, больше похожий на писк зверька, случайно угодившего в ловушку, и пробормотал:
— Маш, ну что тут такого? У мамы юбилей. Шестьдесят пять лет всё-таки. Надо по-человечески отметить.
— Прекрасно. Уважение к матери — вещь достойная, — Мария двумя пальцами подтолкнула смету обратно. — Особенно когда это уважение предлагается оплатить с карты человека, которого никто не спросил.
— Ох, опять карта! — Валентина Сергеевна вскинула руки. — Вот что у тебя в голове в такой момент! Деньги, деньги и ещё раз деньги. Я всю жизнь работала без передышки, в самые тяжёлые годы на нескольких работах тянула, сына сама поднимала. И что, я теперь не заслужила один красивый день без твоих вечных подсчётов?
— Дело не в подсчётах. Дело в том, что вы даже не поинтересовались, готова ли я отдать… — Мария всё-таки опустила глаза на лист и на секунду задохнулась от возмущения. — Восемьдесят четыре тысячи гривен? Вы это серьёзно?
— Там ещё фотограф включён и музыканты. Ничего вычурного, всё очень сдержанно, — свекровь обиженно поджала губы.
— Сдержанно — это когда гости дома режут салаты, а потом кто-то берёт гитару. А то, что вы описываете, больше похоже на корпоратив не самой маленькой компании.
— Мария! — Валентина Сергеевна так выразительно приложила ладонь к груди, что едва не задела брошь с камеей. — Ты получаешь сто пятьдесят две тысячи гривен в месяц! Ты начальник отдела продаж в девелоперской фирме, через тебя такие суммы проходят. И для родной семьи тебе жалко каких-то денег? Люди же увидят: у моего сына жена — никто, раз даже на юбилей его матери не смогла раскошелиться.
Вот оно. Та самая черта, после которой назад уже не возвращаются. Мария почувствовала, как внутри что-то тихо лопнуло — без громкого треска, тонко и почти буднично, будто старая нитка на подоле. И дело было даже не в самой наглости. Гораздо больнее оказалось другое: Андрей продолжал молчать и листать телефон, словно за этим столом обсуждали не их семью, не их границы и не их брак, а прогноз погоды в Жмеринке.
— Андрей, — Мария повернулась к мужу, — ты что-нибудь скажешь?
— А что я должен сказать? — он пожал плечами и наконец оторвался от экрана. — Мама хочет праздник. Ты можешь себе это позволить. Давай не будем устраивать скандал на пустом месте. Оплати, а потом спокойно разберёмся.
— Потом разберёмся? — повторила Мария, чувствуя, как в горле поднимается тяжёлый ком. — То есть сейчас я достаю из своего кармана восемьдесят четыре тысячи гривен, а потом ты, возможно, вернёшь мне половину? С каких денег? С тех, которых у тебя нет, потому что ты уже три года ждёшь повышения, которое всё никак не случится?
— Ах ты бессовестная! — Валентина Сергеевна резко поднялась из-за стола. — Как ты смеешь так разговаривать с мужем?! При его матери унижаешь! Думаешь, если зарабатываешь больше, тебе позволено втаптывать человека в грязь? Андрей, ну скажи ей хоть что-нибудь!
— Маш, — сквозь зубы произнёс Андрей, и голос его вдруг стал чужим, ледяным, как плитка в подъезде зимой, — ты сейчас переходишь границы. Во-первых, не смей тыкать мне деньгами. Во-вторых, извинись перед мамой. Сейчас же.
Мария не ответила. За её спиной на подоконнике монотонно гудел старенький вентилятор, отмеряя секунды ровным дрожащим звуком, будто метроном. Она смотрела на мужа — человека, с которым прожила шесть лет, — и внезапно увидела его предельно ясно, почти отстранённо, как случайного пассажира в вагоне метро. Костюм, который она купила ему на день рождения. Часы, выбранные после месяца поисков. И глаза — пустые, оценивающие, раздражённые. В них не было ни сочувствия, ни любви, только недовольство тем, что удобная схема вдруг перестала работать.
— За что именно я должна просить прощения, Андрей? — тихо спросила она. — За то, что устала? За то, что работаю по двенадцать часов, чтобы у нас была эта квартира, нормальная еда, поездки к твоей маме в санаторий? Или за то, что не хочу платить за праздник, который мне никто не заказывал?
— Ты эгоистка, — отчеканила Валентина Сергеевна. — Только о себе и думаешь. Детей у вас нет, а ты всё равно носишься со своим «моё, моё». Куда тебе столько денег? С собой не заберёшь. А семья — это святое. Андрей, если она немедленно не поймёт, что была неправа, я снимаю с себя всякую ответственность. Живи потом как хочешь с этой… с этой акулой в юбке.
— Мам, успокойся, — Андрей поднялся, и Мария заметила, как у него дрожат пальцы. Только дрожали они вовсе не от тревоги за неё. От злости на неё. — Мария, тебе, наверное, правда нужно выйти из этой ситуации. Уезжай куда-нибудь на пару дней. Проветрись. Остынь. Подумай над тем, как себя ведёшь.
— Ты сейчас предлагаешь мне уйти из собственного дома? — медленно, почти по слогам, спросила Мария.
— Я не выгоняю. Я говорю, что нам нужна пауза. Все на нервах. Маме плохо, у неё сейчас давление поднимется, а ты специально всё раскручиваешь.
— Маме плохо? — Мария вдруг рассмеялась, и от этого смеха лицо Андрея заметно вытянулось. — Андрей, твоей маме плохо не из-за давления. Ей плохо от мысли, что банкет может сорваться. А тебе плохо потому, что ты не понимаешь, как теперь ей объяснить отказ. Ведь ты, судя по всему, уже пообещал: «Мария всё оплатит, она же у нас миллионерша».
На кухне повисла тишина — резкая, звенящая, такая, в которой правда становится видна без всяких признаний. Валентина Сергеевна шумно втягивала воздух носом, как разъярённая гусыня. Андрей молчал. И это молчание сказало Марии больше, чем любая попытка оправдаться.
— Понятно, — произнесла она и медленно поднялась со стула. — Схема оказалась совсем несложной. Сначала ты, Андрей, пообещал маме праздник, не спросив меня. Потом вы оба решили, что мои деньги — общий семейный ресурс для ваших желаний. А когда я отказалась быть кошельком на ножках, мне предложили исчезнуть с глаз долой и подумать над своим поведением. Очень удобно. В вашей семейной системе я, похоже, занимала совсем не ту роль, о которой думала.