А двадцать восемь тысяч пятьсот шестьдесят гривен — это уже то, что она успела вынуть из нашего дома и во сколько нам обошлись последствия.
Сто двадцать тысяч минус двадцать восемь тысяч пятьсот шестьдесят. Получалось девяносто одна тысяча четыреста сорок гривен.
Не хватало мне шестнадцати тысяч. Я попросила в долг у сменщицы Нины — просто под слово, до Нового года. Она принесла деньги в тот же день и даже не стала расспрашивать, зачем.
Двенадцатого сентября к пяти часам мы приехали в кафе «Ясень».
Лариса Павловна выглядела нарядно. Даже очень. Костюм нежного оттенка чайной розы, аккуратная укладка, свежая помада. И впервые за долгие годы на её шее не болтался шнурок с ключами: в такой день она оставила их дома.
Праздник уже шёл полным ходом. Гости поднимали бокалы, Наталья успела расплакаться, мальчишки декламировали приготовленные стихи, Галина Павловна затянула песню.
Кирилл сидел возле меня и ковырял вилкой салат. Андрей за вечер несколько раз бросал на меня внимательные взгляды: под моим стулом стояла коробка, а он понятия не имел, что внутри.
Когда слово дошло до нас, я поднялась.
— Лариса Павловна, поздравляю вас с семидесятилетием.
Голос у меня был ровный. Я три вечера подряд проговаривала это перед сном, чтобы потом не сбиться.
— Одиннадцать лет вы напоминаете, что вложили свои деньги в нашу квартиру. Мы это помним. И благодарны.
Я поставила коробку на стол — прямо между тортом и большой салатницей.
Открывала она её при всех. Медленно, торжественно, будто подарок и правда был праздничным. Ножницами перерезала ленту, отогнула бумагу.
Внутри лежали три предмета.
Старая личинка от нашего дверного замка, которую снял мастер. Рядом — тот самый третий ключ, оставленный в двери восьмого сентября. Ещё конверт и лист формата А4.
— В конверте девяносто одна тысяча четыреста сорок гривен, — произнесла я в тишину. — Это ваши сто двадцать тысяч. За вычетом семнадцати тысяч гривен, которые вы получили с жильцов за комнату моего сына. И минус одиннадцать тысяч пятьсот шестьдесят гривен — диван, гитара, электричество и новый замок. Все расчёты на листе. Можете сверить.
Никто не шелохнулся. Мне даже показалось, что музыку в зале кто-то убавил. Официантка с подносом застыла у стены.
— Замок мы заменили, — добавила я. — Ключей от нашей квартиры у вас больше не будет.
— Ирина, — тихо сказал Андрей.
Но я уже не могла остановиться.
— И ещё одно. — Я повернулась не только к Ларисе Павловне, а ко всему столу, ко всем двадцати шести гостям. — Здесь многие слышали, будто я не пускаю мать к сыну домой. Так вот, восьмого сентября Лариса Павловна приводила в нашу квартиру посторонних людей, пока я была на смене. Комнату, где спит мой ребёнок, она пыталась сдать повторно.
Свекровь поднялась. Под пудрой её лицо сразу стало землистым, почти серым. Именно это я почему-то запомнила сильнее всего. Она всегда держалась крепко, уверенно, властно. Такой я её не видела никогда.
— Ты мне на юбилее деньги в лицо бросила, — сказала она. — При всех. Вы все слышали?
— Я вернула вам долг, — ответила я. — Тоже при всех. Так же, как вы когда-то при всех о нём говорили.
Первой сорвалась Наталья. Закричала тонко, резко, как умела только она:
— Ты вообще нормальная? У неё сегодня семьдесят лет! Семьдесят!
— Наталья, сядь.
— Она нас с мальчишками вытаскивала, помогала, а ты ей бумажку с цифрами под нос! На юбилее! При её девочках со склада!
— За море вы как раз этими деньгами и расплачивались, Наташ.
— Да подавись ты своим морем!
Галина Павловна молча поднялась и вышла в коридор. А Тамара из сорок первой сидела багровая и смотрела в скатерть, будто там было написано что-то очень важное.
Мы с Кириллом ушли, не дожидаясь торта.
Андрей остался.
На улице было прохладно, градусов двенадцать. Ещё не стемнело. У входа в кафе курили двое мужчин со склада. Мы дошли до остановки, и только там я вдруг поняла: руки у меня совершенно спокойные. Ни дрожи, ни слёз, ни пустоты. Ничего.
— Мам, — сказал Кирилл, — а кухню теперь когда будем делать?
— Года через два, наверное.
Он немного подумал и кивнул:
— Нормально.
Домой мы ехали молча. По дороге купили курицу, картошку и сделали всё в духовке. Ни мне, ни ему после того вечера не хотелось ни салатов, ни торта, ни праздничной еды. Только простой горячий ужин, чтобы сидеть на кухне и понимать: мы дома.
Федя устроился на подоконнике между фиалками и щурился на лампу.
— Мам, — спросил Кирилл уже после ужина, — она теперь совсем с нами разговаривать не будет?
— Не знаю.
— А если заболеет?
— Тогда поедем, — сказала я. — Если заболеет, поедем. Куда мы денемся.
Андрей вернулся всё-таки ближе к половине первого. Разулся в темноте, прошёл на кухню и сел напротив меня. Молчал долго. Очень долго.
Потом сказал:
— Она конверт не взяла. Наталья забрала его со стола и положила себе в сумку. Мать даже не взглянула.
Я только кивнула.
— Ирин, — он потёр лицо ладонями. — Надо было сказать мне. Не им. Мне.
— Я говорила тебе, — ответила я. — Тридцать первого августа, когда ты приехал. Потом в субботу за столом. Потом в среду, когда мастер менял замок.
Он опустил голову. Больше в тот вечер мы не разговаривали.
С тех пор прошло два месяца.
Лариса Павловна мне не звонит. Ни одного раза после двенадцатого сентября.
Андрей ездит к ней по субботам один. Привозит продукты, остаётся часа на три. О чём они там говорят, я не спрашиваю. Хотя, если честно, и без вопросов всё понимаю.
Пять тысяч гривен пятого числа теперь переводит ей он — со своей карты. Я не запрещала. Просто сказала, что с моей карты больше ни одной регулярной суммы уходить не будет. Он спорить не стал.
Кирилл к бабушке тоже ездит. Сам. Раз в две-три недели. Она печёт ему шарлотку, наливает чай и, я уверена, говорит обо мне. Он возвращается домой молчаливый, а я больше не расспрашиваю. Пусть у него будет бабушка. Он единственный внук, которого она когда-то действительно нянчила.
Гитару мы отдали мастеру. Ремонт обошёлся в две тысячи восемьсот гривен. Дека теперь держится, но звук стал другим. Кирилл говорит, что это уже не тот инструмент. И играет всё реже.
Конверт Наталья тогда забрала со стола. На следующий день прислала мне короткое сообщение: «Теперь ты у нас богатая, поздравляю». Я ничего не ответила.
Тамара из сорок первой перестала со мной здороваться. Двенадцать лет мы кивали друг другу у мусоропровода, обменивались парой слов в лифте, а теперь она утыкается в телефон и делает вид, что меня нет.
Во дворе, я знаю, рассказывают свою версию. Что Логинова на семидесятилетии выставила пожилой женщине счёт и демонстративно выложила деньги перед гостями. Про кондиционер, про трещину на гитаре, про чужой халат на моём крючке почему-то никто не пересказывает. Хотя ведь всё это тоже было. И многие об этом знают.
Я могла бы вообще ничего не подсчитывать. Но я всю жизнь считаю — работа такая. Цифры у меня всегда сходятся, даже когда людям очень хочется сделать вид, что их нет.
Кухня у нас по-прежнему старая. Нижний ящик всё так же вываливается, и я ловлю его коленом уже автоматически, даже не глядя.
Фиалки теперь поливаю сама. Одиннадцать горшков. Все живые. Ни один не засох.
И сплю я теперь всю ночь. С двенадцатого сентября ни разу не проснулась от мысли, что кто-то прямо сейчас вставляет ключ в мой замок и поворачивает его в двери.
Только одно всё равно возвращается ко мне снова и снова: лицо Ларисы Павловны под слоем пудры в тот момент, когда она открыла коробку.
Может, я тогда перегнула? При её подругах, при родственниках, на её семидесятилетии. Может, надо было просто прийти к ней домой, положить конверт на кухонный стол и обойтись без свидетелей?
Или всё-таки я поступила правильно — раз она столько лет при этих же людях рассказывала про свои ключи, свои деньги и свою половину нашей квартиры?
Скажите честно: вы бы вернули эти сто двадцать тысяч гривен — или продолжали бы молчать?