— Вы кто такой?
На моей кухне стоял босой парень и держал в руках мою турку. Ту самую, медную, привезённую из Полтавы, которую я пятнадцать лет берегла как вещь почти семейную и никому даже трогать не разрешала.
— Даниил, — ответил он и зачем-то улыбнулся. — А вы, выходит, хозяйка? Валентина Павловна говорила, что вы только к сентябрю вернётесь.
Я поставила сумки прямо посреди прихожей.
Из комнаты сына выглянула девушка. В халате. В моём халате, который висел на крючке за дверью ванной и в котором я ходила уже неизвестно сколько лет.
— Ой, — растерянно произнесла она. — Здравствуйте.
Кирилл стоял у меня за спиной с рюкзаком и молчал.
Домой мы приехали двадцать шестого августа — на два дня раньше, чем планировали. У мамы в Виннице зарядили дожди, в огороде делать стало уже нечего. Я брала весь отпуск, да ещё три недели за свой счёт: маме восемьдесят один, крыша над верандой начала съезжать, забор с северной стороны совсем завалился. Пятьдесят один день мы с сыном провели у неё.
Сергей оставался в городе. У него до тридцатого была командировка в Сумы, наладка линии розлива. Такие дела он всегда тащил на себе один.
Ключи перед отъездом я отдала свекрови. Сама, лично, у подъезда, прямо в руки. На моём подоконнике стояли одиннадцать горшков с её фиалками — она их разводила и потом раздавала всей родне. Ещё был кот Тишка, которого нужно было кормить два раза в день.
— Даниил, объясните, пожалуйста, на каком основании вы здесь живёте? — спросила я.
— Так мы снимаем, — он аккуратно поставил турку на плиту. — Комнату. С двенадцатого июля.
Дверь в комнату Кирилла была распахнута. Его письменный стол был завален коробками от доставок, на кровати лежало чужое постельное бельё, в углу стояла штанга и два огромных чёрных рюкзака. В комнате пахло посторонним человеком — не грязью, нет, а именно чужим присутствием, сладковатым мужским дезодорантом, который потом ещё две недели невозможно выветрить.
Кирилл заглянул туда, ничего не сказал и ушёл на балкон.
Ему семнадцать, он в одиннадцатом классе. Он у меня из тех мальчишек, которые, когда им больно или обидно, не кричат, а просто замолкают.
Я вышла на лестничную площадку и набрала свекровь. Пока шла к лифту, в голове прокручивала одну и ту же мысль: с чего начать разговор?
Валентина Павловна приехала через сорок минут. Живёт она в двух остановках, на Садовой, в сентябре ей исполняется семьдесят, но ходит она бодрее, чем я.
Я открыла дверь. Она вошла, сняла обувь и поставила у стены свою сумку-тележку. На шее у неё, как обычно, болтался синий шнурок от жалюзи, а на нём — связка ключей. Восемь штук. От её квартиры, от почтового ящика, от гаража покойного Николая Ивановича, от дачи, от дачного сарая. И наши тоже.
— Приехали, — сказала она вместо приветствия. — Загорели.
— Мама. Кто эти люди?
— Хорошие ребята, спокойные. Он курьером работает, она в кофейне. Оба не курят, я специально уточняла. Паспорта я смотрела, Наталья, ты не думай, я не с улицы кого попало впустила.
— Кто. Эти. Люди?
Свекровь опустилась на табурет и сложила руки на коленях.
— Наталья, ну что ты как чужая, честное слово. Квартира полтора месяца стояла бы пустая. Вы в селе, Сергей на своей командировке. Комната свободная, кровать свободная, деньги мимо проходят. Я и решила: сдам комнату сына, пока вас нет. Вернётесь — они съедут, и всем хорошо. Я же вам добра хотела. Не себе ведь.
— Вы решили.
— Я по-хозяйски рассудила, — произнесла она. — Я всегда по-хозяйски.
Вот это её «по-хозяйски» я слышала уже одиннадцать лет.
Квартиру мы с Сергеем купили в две тысячи пятнадцатом. Двухкомнатная, пятьдесят два метра, третий этаж, дом на Заводской. Стоила она девятьсот сорок тысяч гривен, первый взнос был двести восемьдесят тысяч. Из этих денег сто двадцать тысяч дала нам Валентина Павловна — сняла со старых накоплений, которые ещё при Николае Ивановиче откладывались. Вручила при всех, за столом, торжественно, почти как медаль.
Ипотеку мы оформили на пятнадцать лет. Каждый месяц платили примерно двенадцать с половиной тысяч гривен. Оставалось ещё четыре года.
И все эти одиннадцать лет тот самый взнос жил вместе с нами. Его доставали при каждом удобном случае, как парадный сервиз из серванта: на днях рождения, при разговорах о ремонте, во время любой ссоры.
— Мама, они должны съехать.
— Да пусть хотя бы до конца месяца доживут. Куда я их посреди недели отправлю? Люди же не чемоданы. У них работа, у неё смены. Ты подумала, куда они пойдут со своими рюкзаками?
— Нет.
Я развернулась и пошла на кухню. Даниил уже стоял одетый, а Виктория складывала в пакет косметику с моей полки в ванной.
— Ребята, — сказала я. — Завтра до восьми вечера вас здесь уже не должно быть.
— Мы за полтора месяца вперёд заплатили, — Даниил посмотрел на свекровь.
— Не мне заплатили.
Он открыл рот, будто хотел возразить, потом закрыл и кивнул. На самом деле я уже тогда понимала: он ни в чём не виноват. Ему предложили комнату — он её снял.
Свекровь поднялась с табурета.
— Наталья, ты что делаешь? Это же люди!
— Ключи, — сказала я и протянула ладонь.
Она не сразу поняла. Несколько секунд смотрела на мою руку, словно я попросила у неё что-то совершенно невозможное.
— Какие ещё ключи?
— Наши. С вашего шнурка.
— А фиалки?
— Фиалки я сама полью. Ключи.
Она отдала их не сразу. Подцепила ногтем колечко, сняла со связки два ключа — от верхнего и нижнего замка — и положила мне на ладонь. Они были тёплые. Все пятьдесят один день грелись у неё на груди.
Дверь за ней закрылась, и почти сразу на площадке загудел лифт. Даниил с Викторией уехали к нему на работу за коробками. А я осталась в квартире одна — Кирилл всё ещё сидел на балконе.
Я опустилась на тот самый табурет, где минуту назад сидела свекровь, и посмотрела на свои руки. Пальцы были в мелких царапинах — это я в селе малину собирала. И что теперь? Кричать? На кого? На соседей? Меня не трясло. И злости, если честно, тоже почти не было. Было другое — ровное, тяжёлое чувство, будто мне на плечи положили широкую доску и велели нести. Можно было бы расплакаться, наверное, и стало бы легче. Но слёз не было.
Вечером мы с сыном ели пельмени из пачки, потому что в холодильнике стояло чужое молоко и какие-то чужие соусы. Потом Кирилл без напоминаний вымыл всю посуду сам, и именно это почему-то добило меня сильнее всего.
— Мам, ничего, — тихо сказал он. — Отмоем.
Спать мы легли уже в час ночи.
А утром он расстегнул чехол от гитары.
Гитару Кириллу подарил дед. Николай Иванович купил её внуку на четырнадцатилетие, вёз из Харькова автобусом и всю дорогу держал на коленях, потому что боялся сдавать в багаж. Через год деда не стало.
Гитара стояла в углу комнаты в мягком чехле. Трогать её не разрешалось никому. Это правило у нас соблюдалось железно.
Кирилл принёс её на кухню и молча повернул ко мне боком.
На нижней деке, почти у самой подставки, тянулась трещина сантиметров пятнадцать. Свежая, светлая, с приподнятой щепкой на краю.
— Уронили, — сказал он. — А потом просто поставили обратно.
Больше он не произнёс ни слова.