Он вышел, аккуратно притворил за собой дверь, и квартира сразу будто провалилась в глухую тишину. А я стояла и не понимала, что вообще можно сказать сыну. Что бабушка просто не сообразила? Что так вышло случайно?
Потом я взяла телефон и почти бегом обошла всю квартиру, снимая всё подряд, каждую царапину, каждую поломку, каждую мелочь, которую раньше, может, и не заметила бы.
В комнате на диване обнаружились два ровных прожжённых кружка на подлокотнике. За кроватью Кирилла на обоях темнело жирное пятно, а рядом тянулись липкие следы от скотча — видимо, там у них висел какой-то плакат. Дверь шкафа-купе слетела с направляющей. В ванной был вырван крючок — тот самый, на котором всегда висел мой халат.
После этого я заглянула в почтовый ящик и достала квитанцию за электричество.
Обычно у нас с Сергеем набегало около четырёхсот сорока гривен в месяц. Живём мы без особых излишеств: телевизор, чайник, стиральная машина. А в квитанции значилась тысяча пятьсот шестьдесят. Потому что Даниил с Викторией притащили в комнату Кирилла арендованный кондиционер, и он у них, как потом выяснилось, работал почти всё лето без остановки. Только платить по счётчику должны были почему-то мы.
Я села за стол и начала считать. На почте, где я работаю оператором, это вообще моя привычная работа — складывать, вычитать и сверять.
Позвонила в несколько мест. Перетянуть диван в мастерской на Кленовой — пять тысяч семьсот двадцать гривен. Ремонт гитарной деки: мастер посмотрел фотографии и сказал — две тысячи восемьсот, но гарантии, что звук останется прежним, не дал. Замена личинки замка и три новых ключа — тысяча девятьсот двадцать. Электричество сверх нашей обычной нормы — ещё тысяча сто двадцать.
Итого получилось одиннадцать тысяч пятьсот шестьдесят гривен.
А сколько Валентина Павловна получила за комнату, я узнала от самого Даниила. Он заехал за забытой штангой и, даже без всяких расспросов с моей стороны, сказал как есть: десять тысяч гривен в месяц, им взяли за полтора месяца вперёд, плюс две тысячи залога, который назад не вернули.
Семнадцать тысяч гривен.
Вместе вышло двадцать восемь тысяч пятьсот шестьдесят.
Я ещё могла сделать вид, что ничего страшного не произошло. Проглотить, убрать этот листок, закрыть тему и жить дальше, как будто так и надо. Но вместо этого я переписала все суммы на лист А4, аккуратно, столбиком, и поехала к Валентине Павловне на Соборную.
Она как раз пекла шарлотку. В квартире пахло яблоками и корицей, на подоконнике теснились её бесконечные фиалки — горшков двадцать, не меньше, — а телевизор вполголоса бубнил прогноз погоды по Украине.
Я положила лист перед ней на кухонный стол.
— Это что такое? — спросила она.
— Счёт.
Валентина Павловна вытащила из кармана халата очки, надела их и стала читать. Медленно, сверху вниз, задерживаясь на каждой строке. Потом сняла очки, положила их рядом и посмотрела на меня так внимательно, что мне стало окончательно ясно: ей не стыдно. Она не притворялась. Она на самом деле не понимала, в чём проблема.
— Наташенька, — произнесла она мягко. — Ты мне счёт принесла?
— Они разбили гитару. Прожгли диван. За свет мы заплатили почти втрое больше обычного.
— Да вашему дивану уже лет сто, — отмахнулась она. — Я ещё помню, как вы его покупали. Там и раньше были пятна, потёртости, царапины. И вообще, Наталья, вещи существуют для людей, а не люди для вещей.
— Дивану четыре года.
— Ну отдай его в химчистку за восемьсот гривен, и всё. Зачем сразу перетягивать? Ты всегда так делаешь: там, где можно обойтись одной гривной, ты потратишь десять, а потом всем показываешь, какая ты несчастная.
— Мама, я сейчас не про химчистку и не про диван. Я спрашиваю: где семнадцать тысяч гривен, которые вы получили за комнату моего сына?
И вот тогда она сказала фразу, от которой у меня внутри будто всё сдвинулось с места.
— У Марины.
Марина — её дочь, моя золовка. Сорок один год, двое мальчишек, в позапрошлом году развелась. В целом она женщина не злая, но у неё всю жизнь что-нибудь горит, рушится, срывается, а мать потом всю жизнь это тушит. Марина ведь у Валентины Павловны младшая. Любимая.
— Как это — у Марины?
— Я ей отдала. Она с детьми на море съездила, на десять дней, в Одессу. Ты же знаешь, как она вымоталась.
— Это были деньги за комнату Кирилла.
— Это мои деньги, Наталья, — спокойно ответила свекровь, даже не повернувшись ко мне, потому что как раз заглядывала в духовку. — Я в вашу квартиру сто двадцать тысяч вложила. Своих. Наличными. Со счёта, который мы с Николаем двадцать лет собирали. Так что половина этой квартиры, считай, моя. И что мне в ней делать — я решаю сама. Сергей мой сын. А его дом — это и его комната тоже.
Половина.
Я могла развернуться и уйти. Молча, как уходила все эти одиннадцать лет, когда хотелось ответить, но я выбирала тишину. Только в тот момент я стояла возле её стола, а перед глазами вдруг всплыл наш первый год в этой квартире: матрас на полу вместо кровати, которую мы смогли купить только в феврале, мои ночные подработки на сортировке, пока Кирилл был маленький, потому что нельзя было просрочить платёж.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда будем считать всё до конца.
— Считай, — бросила она, снова повернувшись к духовке. — Только по-семейному.
Вернувшись домой, я открыла шкаф в коридоре и начала вытаскивать оттуда всё без разбора.
Её кресло-качалку, которое стояло у нас с восемнадцатого года, потому что ей у себя его было некуда поставить. Две коробки трёхлитровых банок для закруток — тоже её. Швейную коробку. Ключи от их дачи и от гаража Николая Ивановича, которые по какой-то непонятной причине всегда лежали в нашей тумбочке. Свёрнутый ковёр из её прежней квартиры. Пакет с зимними шторами.
Я вызвала грузовое такси за двести восемьдесят гривен и тем же вечером отвезла всё это к ней. Вещи выгрузили прямо на площадке перед её дверью.
— Ты что творишь? — Валентина Павловна стояла на пороге в фартуке.
— Ваше должно быть у вас, — сказала я. — Наше — у нас. И ещё, мама. Я вам всё верну. До последней копейки.
— Что-о?
— Всё, что вы дали нам в пятнадцатом году. Верну. Чтобы в моём доме этот разговор больше никогда не поднимался.
Она рассмеялась. По-настоящему рассмеялась — коротко, легко, даже весело.
— Ой, Наташка. Ты для начала ипотеку закрой.
Я спускалась по лестнице и слышала, как она затаскивает кресло в прихожую и сердито что-то бормочет себе под нос.
А дома стало непривычно пусто и чисто. Я вымыла полы во всей квартире, хотя мыла их только накануне, потом села прямо на влажный пол в коридоре, прислонилась спиной к батарее и замерла. Тишка вышел из ванной, где после этих жильцов всё время прятался, осторожно посмотрел на меня и лёг рядом. Он с тех пор стал какой-то дёрганый: шарахался от шагов, забивался под ванну, будто ждал, что его снова кто-то напугает.
Мы просидели так минут двадцать. И, странное дело, мне даже стало спокойно.
А в субботу Валентина Павловна пригласила всех на обед.
Сергей вернулся тридцатого числа. Загорелый, осунувшийся, но довольный до невозможности — дома, наконец-то.
Я рассказала ему всё за первые сорок минут. Он слушал, потирая лоб, и с каждой минутой я всё яснее понимала, что он уже ищет, как бы это сгладить.
— Мам же одна, — сказал он наконец. — Ей скучно.
— Сергей.
— Ну я поговорю с ней.
И он поговорил. Позвонил прямо при мне, сказал в трубку: «Мам, ну ты чего, так же нельзя», потом минуты три молча слушал, после чего начал отвечать: «ага», «понял», «ну да». И мне уже по его спине было видно, чем всё закончится.
Закончилось всё тем самым субботним обедом.
Муж у меня человек неплохой. Честный, работящий, с руками откуда надо, зарабатывает вдвое больше меня. Но Валентина Павловна — его мать, и в этом месте он всю жизнь снова становится семилетним мальчиком. Тут уже ничего не переделаешь.
К ней мы пришли вчетвером: я, Сергей, Кирилл и пакет с кормом для Тишки, потому что по дороге заезжали в магазин. У свекрови уже сидели Марина с сыновьями и две её подруги — Раиса Николаевна снизу и Ольга из нашего же дома, из сорок первой квартиры. С Ольгой мы вообще двенадцать лет живём на одной лестничной площадке.
Стол Валентина Павловна накрыла щедро. Холодец, шарлотка, салат с фасолью — всё как положено, будто не было ни сломанной гитары, ни прожжённого дивана, ни моего листка с расчётами.
Минут через двадцать Марина достала телефон и радостно помахала им мне.
— Тёть Наташ, смотрите, какие мы там классные!
На экране было море. Её мальчишки — в надувных кругах. Потом балкон с видом на воду. Пансионат, если судить по вывеске, выглядел совсем не дешёвым.