Да и что тут можно было сказать? Что бабушка просто не сообразила?
Я взяла телефон и, не откладывая, обошла квартиру от угла до угла, снимая всё подряд — каждую царапину, каждую поломку, каждую чужую «мелочь», которая почему-то осталась нам.
В гостиной на подлокотнике дивана чернели два ровных круглых следа, будто кто-то аккуратно прижал сигарету. За кроватью Кирилла на обоях расплылось жирное пятно, рядом тянулись полосы от скотча: видимо, там висел их плакат. Дверь шкафа-купе перекосило, она слетела с направляющей. В ванной вырвали крючок — тот самый, на котором всегда висел мой халат.
Потом я заглянула в почтовый ящик и достала квитанцию за электричество.
Обычно у нас с Андреем выходило около четырёхсот сорока гривен в месяц. Мы ведь не шикуем: телевизор, чайник, стиральная машина — всё как у людей. А в платёжке стояла сумма тысяча пятьсот шестьдесят гривен. Потому что Денис с Мариной притащили в комнату Кирилла арендованный кондиционер, и тот, как выяснилось, гудел у них всё лето почти без остановки. Только платить по счётчику предстояло нам.
Я села за стол и стала считать. На почте, где я работаю оператором, это, можно сказать, моя профессиональная привычка: цифры у меня быстро становятся в ровные ряды.
Позвонила всем, кому только могла. Перетянуть диван — мастерская на Кленовой назвала пять тысяч семьсот двадцать гривен. Починка гитарной деки — мастер по фотографии сказал две тысячи восемьсот, и то сразу предупредил, что прежнего звучания может уже не быть. Поменять личинку замка и сделать три ключа — тысяча девятьсот двадцать. Электричество сверх нашей обычной нормы — ещё тысяча сто двадцать.
Итого одиннадцать тысяч пятьсот шестьдесят гривен.
Сколько получила свекровь, я узнала от Дениса. Он заехал за забытой штангой и сам, без расспросов и нажима, проговорился: десять тысяч гривен в месяц, заплатили вперёд за полтора месяца, плюс залог две тысячи, который им потом не вернули.
Получалось семнадцать тысяч гривен.
В сумме — двадцать восемь тысяч пятьсот шестьдесят гривен.
Я ещё могла сделать вид, что ничего страшного не произошло. Скомкать этот лист, засунуть подальше и, как обычно, проглотить. Но вместо этого я взяла чистый лист А4, выписала всё столбиком и поехала к свекрови на Соборную.
Лариса Павловна в это время пекла шарлотку. В квартире пахло яблоками и корицей, на подоконнике теснились горшки с фиалками — штук двадцать, не меньше, — а из телевизора негромко бубнили про погоду по Украине.
Я молча положила лист перед ней на кухонный стол.
— Это что такое? — спросила она.
— Счёт.
Свекровь вытащила из кармана халата очки, водрузила их на нос и стала читать. Медленно, сверху вниз, задерживаясь почти на каждой строке. Потом сняла очки, положила рядом и посмотрела на меня так внимательно, что мне сразу стало ясно: ей не стыдно. Она даже не притворяется. Она действительно не понимает, какие ко мне могут быть претензии.
— Ириночка, — произнесла она наконец. — Ты мне счёт принесла?
— Они разбили гитару Кирилла. Прожгли диван. Электричества нажгли втрое больше обычного.
— Дивану вашему сто лет в обед, — отмахнулась Лариса Павловна. — Я ещё помню, как вы его покупали. Там и до этого пятна были, и потёртости всякие. И вообще, Ирина, вещи существуют для людей, а не люди для вещей.
— Ему четыре года.
— Ну отдай ты его в химчистку за восемьсот гривен, зачем сразу перетяжка? У тебя всегда так: где можно одной гривней обойтись, ты десять потратишь, а потом всем демонстрируешь.
— Мама, я сейчас не про химчистку и не про диван. Где семнадцать тысяч гривен, которые вы получили за комнату моего сына?
И вот тогда она сказала то, от чего у меня внутри всё словно сдвинулось с места.
— У Натальи.
Наталья — это её дочь. Моя золовка. Сорок один год, двое мальчишек, развелась позапрошлой весной. Женщина она, в общем, не злая, только у неё всю жизнь то одно горит, то другое рушится, а мать всю жизнь бегает с ведром и тушит. Младшая у Ларисы Павловны. Любимая.
— В каком смысле — у Натальи?
— В прямом. Я ей отдала. Она с детьми съездила на море, десять дней в Одессе. Ты же знаешь, как она вымоталась.
— Это были деньги за комнату Кирилла.
— Это мои деньги, Ирина, — спокойно ответила свекровь, даже не повернувшись от духовки. — Я в вашу квартиру сто двадцать тысяч гривен вложила. Своих. Наличными. Из накоплений, которые мы с Виктором двадцать лет собирали. Так что половина этой квартиры, считай, моя. И что мне делать с моей частью — я сама решу. Андрей — мой сын. А комната в его доме — значит, тоже не чужая.
Половина.
Я могла развернуться и уйти. Как уходила все эти одиннадцать лет: молча, с зажатым горлом, делая вид, что ничего не услышала. Но я стояла у её кухонного стола, а перед глазами вдруг встал наш первый год в этой квартире. Матрас прямо на полу. Кровать, которую мы смогли купить только в феврале. Я в декрете, ночью на сортировке, потому что платёж по ипотеке нельзя было просрочить ни на день.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда посчитаем до конца.
— Считай, — бросила она, наклоняясь к духовке. — Только уж по-родственному.
Дома я первым делом открыла шкаф в коридоре и начала вытаскивать из него всё без разбора.
Её кресло-качалку, которое стоит у нас с восемнадцатого года, потому что ей «ставить некуда». Две коробки трёхлитровых банок для закруток — все её. Швейную коробку. Ключи от их дачи и от гаража Виктора Павловича, которые почему-то годами лежали у нас в тумбочке. Свёрнутый ковёр из её старой квартиры. Пакет с зимними шторами.
Я вызвала грузовое такси за двести восемьдесят гривен и в тот же вечер выгрузила всё это у Ларисы Павловны на лестничной площадке.
Она открыла дверь в фартуке и застыла.
— Ты что творишь?
— Ваше должно быть у вас, — ответила я. — Наше — у нас. И ещё, мама: я вам всё верну. До последней копейки.
— Что-о?
— Всё, что вы дали нам в пятнадцатом году. Верну. Чтобы этот разговор в моём доме больше никогда не звучал.
Она вдруг рассмеялась. По-настоящему, коротко и даже весело.
— Ой, Иринка. Ты для начала ипотеку закрой.
Я спускалась по лестнице и слышала, как она затаскивает кресло в прихожую, сердито что-то бормоча себе под нос.
А дома стало пусто и как-то непривычно чисто. Я вымыла полы во всей квартире, хотя мыла их накануне, потом села прямо на влажно пахнущий коридорный пол, прислонилась спиной к батарее и сидела так. Федя вышел из комнаты, остановился, посмотрел на меня жёлтыми глазами и лёг рядом. После квартирантов он стал нервным: прятался под ванной и вздрагивал от каждого шага.
Мы просидели так минут двадцать. И мне почему-то было спокойно.
А в субботу Лариса Павловна позвала всех на обед.
Андрей вернулся тридцатого числа. Загорелый, похудевший, довольный до невозможности тем, что наконец-то дома.
За первые сорок минут я выложила ему всё — про квартирантов, про гитару, про деньги, про Наталью, про «половину квартиры». Он слушал, потирая ладонью лоб.
— Мам же одна, ей скучно, — сказал он в итоге.
— Андрей.
— Ну я поговорю с ней.
И он поговорил. Позвонил прямо при мне, сказал в трубку: «Мам, ну ты чего, так же нельзя», потом минуты три слушал, после чего начал тихо повторять: «Ага… понял… ну да…» И уже по его спине было видно, чем всё закончится.
Закончилось тем самым субботним обедом.
Муж у меня не плохой. Честный, работящий, руки у него золотые, зарабатывает он вдвое больше меня. Но Лариса Павловна — его мать. И рядом с ней Андрей каждый раз будто превращается в семилетнего мальчика. С этим, похоже, уже ничего не поделаешь.
К свекрови мы пришли вчетвером: я, Андрей, Кирилл и пакет с кормом для Феди, потому что по дороге заезжали в магазин. У Ларисы Павловны уже сидели Наталья с мальчишками и две её подруги — Галина Павловна снизу и Тамара из нашего же дома, из сорок первой квартиры. С Тамарой мы двенадцать лет живём на одной площадке.
Стол свекровь накрыла богатый: холодец, шарлотка, салат с фасолью, соленья, нарезка.
Минут через двадцать Наталья достала телефон и, сияя, повернула экран ко мне.
— Тёть Ирин, посмотрите, какие мы там красивые!
На фотографиях было море. Её мальчишки в надувных кругах. Балкон с видом на склон и кусочек побережья. Пансионат, судя по вывеске, вполне приличный.
— Хорошо отдохнули, — сказала я.
— Десять дней на море — это же просто сказка, — оживлённо затараторила Наталья, пролистывая снимки.