— Вы вообще кто такой?
На моей кухне, босой, стоял какой-то парень и держал в руках мою турку. Ту самую, медную, привезённую из Полтавы, которую я берегла уже лет пятнадцать и никому не разрешала даже трогать.
— Денис, — представился он и зачем-то улыбнулся. — А вы, значит, хозяйка? Лариса Павловна говорила, что вы только к сентябрю вернётесь.
Сумки я опустила прямо у входной двери.
Из комнаты Кирилла выглянула девушка. В халате. В моём халате, старом, домашнем, который висел на крючке за дверью ванной и в котором я ходила столько лет, что уже и сама не помнила сколько.
— Ой, — протянула она. — Здравствуйте.
Кирилл стоял позади меня с рюкзаком на плече и не произносил ни слова.
Мы приехали двадцать шестого августа — на двое суток раньше, чем планировали. У мамы в Сухой Балке зарядили дожди, и в огороде уже невозможно было ничего делать. Я взяла весь отпуск, да ещё три недели за свой счёт: маме восемьдесят один, крыша над верандой покосилась, забор с северной стороны завалился. В итоге мы с сыном провели там пятьдесят один день.
Андрей всё это время оставался в городе. У него была командировка в Запорожье до тридцатого числа: настраивали линию розлива, а такие работы он обычно тянул на себе один.
Перед отъездом ключи я отдала свекрови. Сама, лично, возле подъезда, прямо в руки. На моём подоконнике стояли одиннадцать горшков с её фиалками — она их выращивала и потом раздавала всей родне. И ещё был кот Федя, которому нужно было насыпать корм два раза в день.
— Денис, объясните мне, пожалуйста, на каком основании вы находитесь в моей квартире? — спросила я.
— Так мы снимаем, — он аккуратно поставил турку на плиту. — Комнату. С двенадцатого июля.
Дверь в комнату Кирилла была распахнута. Его письменный стол был забит коробками от доставок, на кровати лежало чужое постельное бельё, в углу стояли штанга и два громадных чёрных рюкзака. В комнате пахло не грязью, нет. Пахло чужим человеком — сладковатым мужским дезодорантом, который потом неделями невозможно выгнать из ткани и обоев.
Кирилл заглянул внутрь, молча развернулся и ушёл на балкон.
Ему семнадцать. Он учится в одиннадцатом классе. И он из тех мальчишек, которые, когда им больно, не кричат и не спорят, а просто замолкают.
Я вышла на лестничную площадку и набрала свекровь. Пока шла к лифту, мысленно перебирала, с какой фразы начать разговор.
Лариса Павловна приехала минут через сорок. Живёт она в двух остановках от нас, на Садовой. В сентябре ей должно было исполниться семьдесят, но ходила она бодрее меня.
Я открыла дверь. Она вошла, сняла обувь и поставила у стены свою сумку-тележку. На шее у неё, как обычно, болтался синий шнурок от жалюзи, а на нём — связка ключей. Восемь штук: от её квартиры, от почтового ящика, от гаража покойного Виктора Павловича, от дачи, от дачного сарая. И наши тоже.
— Вернулись, — сказала она вместо приветствия. — Загорели.
— Мама. Кто эти люди?
— Нормальные ребята, спокойные. Он курьером работает, она в кофейне. Оба не курят, я специально уточняла. Документы я у них смотрела, Ирина, ты не думай, что я с улицы кого попало пустила.
— Кто. Эти. Люди.
Свекровь присела на табурет и сложила ладони на коленях.
— Ирина, ну что ты сразу как чужая? Квартира полтора месяца пустовала бы. Вы в деревне, Андрей на своей командировке. Комната стоит пустая, кровать пустая, деньги проходят мимо. Я и решила: сдам комнату Кирилла, пока вас нет. Вернётесь — они съедут, и все останутся довольны. Я же для вас старалась. Не себе же в карман.
— То есть вы решили.
— Я по-хозяйски рассудила, — ответила она. — Я всегда по-хозяйски делаю.
Это её «по-хозяйски» я слушала уже одиннадцать лет.
Квартиру мы с Андреем купили в две тысячи пятнадцатом. Двухкомнатная, пятьдесят два квадратных метра, третий этаж, дом на Промышленной. Стоила она девятьсот сорок тысяч грн, первый взнос был двести восемьдесят тысяч. Из этих денег сто двадцать тысяч нам дала Лариса Павловна — сняла со старых накоплений, ещё при Викторе Павловиче откладывали. Передала торжественно, при всех, за праздничным столом.
Ипотеку мы оформили на пятнадцать лет. Каждый месяц платим по двенадцать с половиной тысяч грн. Осталось ещё четыре года.
И все эти одиннадцать лет тот первый взнос живёт вместе с нами. Его достают при каждом удобном случае, как парадный сервиз из шкафа: на днях рождения, во время разговоров о ремонте, в любой семейной ссоре.
— Мама, они должны уехать.
— Да пусть хотя бы до конца месяца поживут. Куда я их среди недели выставлю? Они же люди, а не чемоданы. У него работа, у неё смены. Ты подумала, куда они с этими рюкзаками пойдут?
— Нет.
Я развернулась и пошла на кухню. Денис уже успел одеться, а Марина в ванной складывала в пакет косметику, которую взяла с моей полки.
— Ребята, — сказала я. — Завтра к восьми вечера вас в этой квартире быть не должно.
— Мы за полтора месяца вперёд заплатили, — Денис посмотрел на свекровь.
— Только платили вы не мне.
Он открыл рот, будто хотел что-то возразить, потом закрыл и коротко кивнул. В глубине души я уже тогда понимала: он в этой истории не главный виноватый. Ему предложили комнату — он её снял.
Лариса Павловна поднялась с табурета.
— Ирина, ты что устраиваешь? Это же люди!
— Ключи, — сказала я и протянула руку.
Она не сразу поняла. Несколько секунд смотрела на мою ладонь, словно я попросила у неё что-то совершенно невозможное.
— Какие ещё ключи?
— Наши. Снимите их со своего шнурка.
— А фиалки?
— Фиалки я полью сама. Ключи.
Она всё-таки отдала. Подцепила ногтем колечко, сняла с общей связки два ключа — от нижнего и верхнего замка — и положила мне на ладонь. Они были тёплыми. Пятьдесят один день они грелись у неё на груди.
Дверь за свекровью закрылась, и почти сразу на площадке загудел лифт. Денис с Мариной уехали к нему на работу за коробками. В квартире я осталась одна, если не считать Кирилла, который по-прежнему сидел на балконе.
Я опустилась на тот самый табурет, где минуту назад сидела Лариса Павловна, и уставилась на свои руки. На пальцах были мелкие царапины — это я в деревне обирала малину. И что теперь делать? Орать? На кого? На соседей? Меня не трясло. И злости, честно говоря, тоже почти не было. Внутри лежала какая-то ровная тяжесть, будто на плечи положили широкую доску и велели нести. Если бы я заплакала, наверное, стало бы легче. Но слёзы не шли.
Вечером мы с Кириллом сварили пельмени из пачки, потому что в холодильнике стояли чужое молоко и какие-то чужие соусы. Потом сын сам перемыл всю посуду, без единого напоминания, и почему-то именно это добило меня сильнее всего.
— Мам, ничего, — тихо сказал он. — Отмоем.
Спать мы легли уже около часа ночи.
А утром Кирилл расстегнул чехол от гитары.
Эту гитару Кириллу подарил дед. Виктор Павлович купил её внуку на четырнадцатилетие, вёз из Харькова автобусом и всю дорогу держал на коленях, потому что боялся сдавать в багаж. Через год деда не стало.
Гитара всегда стояла в углу комнаты, в мягком чехле. Трогать её без разрешения не имел права никто. Это правило у нас соблюдалось железно.
Кирилл вынес её на кухню и молча повернул ко мне боком.
На нижней деке, почти у самой подставки, тянулась трещина сантиметров пятнадцать длиной. Свежая, светлая, с торчащей щепкой по краю.
— Уронили, — сказал он. — А потом просто поставили обратно.
Больше он не добавил ни слова. Ушёл к себе, прикрыл дверь, и квартира будто провалилась в тишину. А я стояла посреди кухни и не знала, что ему сказать.