Который бежит.
И про дедушку. – Нравится? – Да, нравится.
Только слово «баркас» мне непонятно. – Это лодка.
Большая, тяжёлая, с вёслами. – Ага.
Ладно.
Он стоял в дверном проёме с банкой бульона, одетый в пижаму с кораблями, и смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но не мог решиться. – Что? – Вы завтра придёте?
Я посмотрела на него.
На космические корабли.
На лодыжки, выглядывающие из-под коротких штанин. – Приду.
После обеда я направилась в школу.
Классная руководительница Ильи оказалась женщиной около сорока пяти лет — с устало-доброжелательным выражением лица, из тех, кто давно всё повидал и уже ничему не удивляется.
На столе лежали стопки тетрадей, расписание, на стене висела фотография класса.
Илья на снимке стоял в стороне, немного отдельно от остальных. – Козлов, да.
Знаем.
Способный мальчик.
Тихий, не шалит.
Ситуация нам знакома. – И? – спросила я. – Тамара Сергеевна, – она сложила руки на стол, – формально отец работает.
Ребёнок ходит в школу.
Одет.
Накормлен.
В целом более-менее. – Более-менее. – У нас нет оснований обращаться в органы опеки.
Нет признаков побоев, нет явного голода — по крайней мере, на первый взгляд.
Мальчик учится, выполняет задания.
По украинскому — тройки, по математике — четвёрки.
Мог бы лучше, но условия… – она развела руками.
Условия.
Ему девять лет.
Он сам варит макароны, ставит будильник, ходит в школу, а когда болеет — звонит чужой женщине из магазина.
И это называют «условиями». – Мы пытались связаться с отцом, – продолжила классная. – Он приходил один раз, на собрание.
Обещал.
Потом уехал на вахту.
Так всё и повторяется. – А мать? – Мать живёт в другом городе.
Контактов нет.
Илья о ней не рассказывает.
Я молчала.
Смотрела на фотографию класса, на маленькую фигуру сбоку. – Мы рады, что у Ильи появилась бабушка, – сказала классная.
И в её голосе не было ни капли иронии.
Совсем нет. – На самом деле мы очень рады, Тамара Сергеевна.
Вы даже не представляете, как рады.
Я вышла на крыльцо.
Февраль, ветер, пальто — то самое, которое не носила с ноября, а теперь достала из шкафа.
И стояла, глядя на школьный двор с одиноким турником и покрытой льдом горкой.
Мальчик не случайно выбрал мой список.
Не случайно запомнил номер.
Из всех взрослых, мимо которых проходил, он остановился на той, которая разговаривала с йогуртами и пропускала женщин без очереди.
Это было не совпадение.
Это было осознанное решение.
Взрослое решение девятилетнего ребёнка.
Я достала телефон. – Алло? – голос был сиплым, но живее, чем вчера. – Илья, это Тамара Сергеевна.
Как температура? – Тридцать семь и три. – Суп есть? – Бульон, который вы принесли. – Я приду через час.
С супом. *** Дмитрий вернулся в четверг, как и обещал Илья.
К тому времени я забирала мальчика после школы уже третий день подряд.
Он поправился, вернулся к занятиям, а я приходила к двум часам и ждала у крыльца.
Мы шли ко мне, он обедал, делал уроки — по украинскому стало получаться лучше, потому что я объясняла правила так, как когда-то объясняла Ольге, используя забавные примеры — а потом я провожала его домой.
Дмитрия я встретила у входа в подъезд.
Невысокий, ближе к сорока.
Лицо имело серо-жёлтый оттенок, на переносице проступала мелкая сеть красных сосудов.
Плечи когда-то были широкими, а теперь ссутулились, и ключицы выступали из-под выреза растянутой майки.
Он нёс сумку и пакет. – Папа! – Илья бросился к нему.
Дмитрий обнял сына одной рукой — другая была занята — и посмотрел на меня.
С подозрением, прищурившись. – Вы кто? – Тамара Сергеевна.
Забирала Илью из школы, пока вас не было.
Он болел. – Болел? – Дмитрий взглянул на сына.
Илья отвёл глаза. – Температура была тридцать восемь с четырьмя.
В понедельник.
Школа звонила вам — недоступен. – Телефон разрядился на вахте, – сказал он. – Зарядки нормальной не было.
Не соврал.
Я видела это.
Но и не стал извиняться — не понимал, перед кем.
– Можно поговорить?
Пять минут.
Он кивнул.
Мы поднялись.
Илья ушёл в комнату и закрыл дверь.
На кухне — раковина с грязной посудой, на столе пустая бутылка и стакан.
Дмитрий быстро убрал их в пакет.
Но мы оба понимали — я видела. – Я не алкоголик, – сказал он, не поднимая глаз.
Я промолчала.
Не моё дело ставить диагнозы. – Илья звонил мне из школы, – сказала я. – Назвал мой номер, потому что ваш был недоступен.
И потому что больше некому было обратиться.
Дмитрий опустил голову.
Стоял так, упираясь ладонями в край стола. – Я знаю. – Он остаётся один, когда вы на вахте.
Совсем один.
Ему девять. – Я знаю, – повторил он.
Говорил тише. – Думаете, я не вижу?
Думаете, мне не…
Я понимаю, что так нельзя.
Но вахта — это деньги.
Без денег мальчика вообще заберут.
Он произнёс «заберут» так, словно говорил о неизлечимой болезни.
Тихо.
С ужасом. – Я не из опеки, – ответила я. – Я пенсионерка.
Живу в соседнем доме.
Всю жизнь работала портнихой, пока не закрыли ателье.
И хочу предложить одну помощь.
Он поднял глаза. – Я буду забирать Илью после школы.
Каждый день.
Кормить его обедом, помогать с уроками.
Вечером — домой.
Когда вы на вахте — тоже.
Могу показать паспорт, дать номер дочери — она подтвердит.
