За окном мелькали одинаковые панельные пятиэтажки, похожие друг на друга, как слова в диктанте.
Затем он, не оборачиваясь, спросил: – Вы действительно из «Коблево»? – Да, – ответила я. – Запомнил вас.
Вы беседовали с йогуртами.
Щёки зашли румянцем.
Я на самом деле иногда обращаюсь к продуктам.
Но только потому, что сроки годности напечатаны шрифтом, который можно понять лишь вслух, с выразительностью и лёгкой угрозой. – Я читала состав. – Вслух.
И сказала одному: «Вот куда тебя с таким сроком».
Против этого было нечего возразить. – Ещё вы пропустили тётеньку без очереди, – он сделал паузу. – И не сказали ни слова.
Мой… – он замялся, – некоторые люди всегда говорят плохое.
Автобус дернулся на кочке.
Илья опёрся плечом – горячим и тяжёлым для ребёнка.
Он не отодвинулся.
Я тоже. – Тебя дома кто-нибудь ждёт? – Ключ, – ответил он.
Только ключ.
Не мама, не папа, не собака. – А папа? – На вахте.
Он работает.
Уезжает, потом возвращается. – А мама?
Илья долго смотрел в окно.
Проехали одну остановку, затем другую.
Наконец он произнёс: – Уехала.
Мне было пять.
Четыре года.
Я не стала задавать дополнительные вопросы.
И так всё было понятно.
Мы проехали его остановку.
И мою тоже. – Ты любишь суп?
Он впервые повернулся ко мне прямо.
Глаза блестели от температуры, но взгляд был внимательным, словно он взвешивал подвох в предложении. – Какой? – Куриный с лапшой.
Лапша разварилась, но это даже к лучшему – как каша, и жевать не нужно, если горло болит. – Почему лучше? – Потому что она становится мягкой и тёплой, её можно просто проглатывать.
Он задумался.
Серьёзно, как над контрольной работой. – Ладно, – согласился он, будто оказывал мне услугу. *** Кошка встретила нас в коридоре с выражением: «Ты ушла на два часа и привела ребёнка.
Хотелось бы обсудить твои жизненные решения».
Илья снял кроссовки – осторожно, аккуратно, словно боялся что-то испачкать.
Затем остановился в коридоре и не пошёл дальше.
Так ведут себя гости, которых редко приглашают – на самом пороге, готовые уйти при малейшем намёке. – Проходи.
Тапочки синие.
Великоваты, но других не было.
Он зашёл на кухню, сел за стол и сложил руки перед собой – ровно, как на уроке.
Кошка запрыгнула на соседний стул и начала его изучать.
Илья протянул руку и почесал её за ухом – уверенно, будто делал это не в первый раз.
Кошка замурлыкала.
Предательница.
Я налила суп в тарелку с петухами.
Единственную, что осталась от сервиза: остальные петухи давно проиграли битву с раковиной. – Красивая, – сказал Илья, касаясь пальцем края тарелки. – Старая.
Ей тридцать лет. – Это хорошо, – ответил он. – Значит, крепкая.
Он ел молча, серьёзно, держа ложку всей ладонью – так, как держат то, что боишься уронить.
Ни крошки не упало.
Ни капли на стол.
Так кушают дети, которых ругали за пятна. – Вкусно, – сказал он, когда суп был наполовину съеден.
Тихо.
Не мне – скорее супу.
Я сидела напротив и пила чай.
На подоконнике стояла герань в глиняном горшке с отколотым краем.
За окном рано темнело, по-зимнему.
И я думала: утром я была женщиной за шестьдесят, у которой есть дочь в Одессе, кошка и суп.
А в половине второго позвонили из школы, и я поехала за чужим ребёнком.
И этот чужой ребёнок сидит за моим столом, ест из моей тарелки и хвалит мой суп, и кошка мурлычет у него под рукой, и всё это кажется не случайностью, а чем-то совсем иным.
Ответом.
На вопрос, который я задавала себе все эти пять лет после отъезда Ольги, только молча. – Добавки?
Он кивнул.
И улыбнулся – быстро, одним уголком рта, словно украдкой.
Потом я дала ему чай с малиной и градусник.
Тридцать восемь ровно – уже ниже.
Он сидел на диване и смотрел на книжную полку. – У вас много книг. – Муж.
Он любил читать. – А где он? – Умер.
Давно.
Илья не сказал «извините» – дети обычно не знают, что сказать в таких случаях, и это даже лучше, чем стандартные слова. – Мне тоже нравится читать, – сказал он вместо этого. – Только дома книг нет. – Хочешь, возьми любую.
Он встал, подошёл к полке и выбрал – я не поверила – «Белеет парус одинокий» Катаева.
Алексей перечитывал её каждое лето.
Корешок был изношен, страницы пожелтели. – Можно эту? – Можно.
Вечером я отвела его домой.
Он открыл дверь своим ключом.
Квартира на первом этаже соседнего дома – однокомнатная, с голой лампочкой в коридоре.
Пахло сырой штукатуркой и кислым запахом. – Ты тут один? – Ага.
Папа скоро.
Через три дня.
Через три дня.
Ему девять лет.
Девять. – У тебя есть мой номер.
Если что-то понадобится – звони.
В любое время.
Он кивнул и закрыл дверь.
Щёлкнул замок.
Я стояла на лестничной площадке, глядя на облупленную обивку двери, и не могла уйти.
Минуту.
Две.
Потом ушла.
Дома кошка ждала на кухне – требовательно, с укором.
Я покормила её, убрала тарелку с петухами в мойку.
В кухне было тихо.
Всё как обычно.
Но что-то уже изменилось. *** На следующее утро Илья позвонил сам.
Тридцать семь с половиной, горло ещё болело.
Я сварила бульон, разлила по банке и принесла.
Он открыл дверь в пижаме – старой, с космическими кораблями, из которой давно вырос.
Рукава заканчивались на середине предплечья. – Бульон, – сказала я. – Пей горячим.
И вот, парацетамол – если температура поднимется.
Он взял банку обеими руками и кивнул.
На кухонном столе лежала раскрытая книга Катаева. – Уже читаешь? – Там про мальчика.
