Звонок прозвучал в половине второго – в это безжизненное послеобеденное время, когда обед уже позади, чай остыл, а до вечерних новостей оставалась целая вечность.
Я как раз размышляла, стоит ли перешивать шторы на кухне или лучше оставить их как есть, ведь перешивание означало доставать швейную машинку, а доставать машинку – значит возвращаться к воспоминаниям, а вот к ним мне совсем не хотелось возвращаться.
Машинка лежала в кладовке уже четвёртый год подряд.
С тех пор как закрыли ателье, я к ней не прикасалась.
И вдруг зазвонил телефон. – Тамара Сергеевна?
Вас беспокоят из школы № 35.
Вам необходимо забрать вашего внука.
Голос был молодой, женский, с характерной школьной интонацией – одновременно и извиняющейся, и обвиняющей.
Я посмотрела на кошку.
Кошка взглянула на меня.
Мы обе пребывали в замешательстве. – У меня нет внука, – произнесла я тем тоном, каким обычно говорят «у меня нет денег» – с лёгкой нотой вины, будто это моя ошибка. – Ларина Тамара Сергеевна? – Да. – Илья Козлов, третий «Б».
Он указал ваш номер как контактный.
У мальчика температура тридцать восемь и два.
Я не знала никакого Илью Козлова.
И уж точно не являлась чьей-либо бабушкой – разве что для герани на подоконнике, которую поливала через день с тем же чувством ответственности, с каким когда-то кормила семью из трёх человек.
Но семья давно превратилась в семью из одного.
Алексей скончался восемь лет назад.
Ольга уехала в Одессу пять лет назад.
Осталась я, кошка и цветок на подоконнике. – Послушайте, – я старалась сохранять терпение, – я живу одна.
Дочь далеко.
Внуков нет.
Вы ошиблись.
Пауза.
На заднем плане послышался бег по коридору и чей-то крик «не бегать!» – оба звука удалялись с одинаковой скоростью. – Мы пытались связаться с отцом.
Номер недоступен.
Илья назвал ваш.
Подождите, пожалуйста.
Я выдержала паузу.
Кошка ушла на кухню – ей надоело быть участницей чужих историй.
Зашуршало, затем голоса, и отчётливо прозвучал детский голос на фоне: – Я ей звонил.
Она придёт.
Абсолютная уверенность.
Так говорят те, кто твёрдо убеждён, что Земля плоская, и готовы это доказать.
Женщина вернулась к телефону: – Тамара Сергеевна, Илья утверждает, что вы его бабушка. – А я утверждаю, что нет. – Ситуация нестандартная, – подтвердила она.
Мне нравилось это слово. «Нестандартная».
Будто стандартная – это когда незнакомые дети записывают тебя в родственники, а обычно всё проходит гораздо проще. – Дайте ему трубку, – попросила я.
Опять зашуршало.
И голос – детский, сиплый, низкий для ребёнка, с таким оттенком, словно горло болит уже давно, а не с утра: – Бабушка? – Я тебе не бабушка, Илья. – Ага.
Вы придёте?
Я могла бы повесить трубку.
Любой разумный человек так и поступил бы.
Сказал бы: не мой цирк, не мой Илья.
Но голос был тихим.
Не жалобным – просто тихим.
Как у того, кто давно привык, что никто не придёт, и спрашивает на всякий случай, без особой надежды. – Почему ты позвонил на мой номер?
Тишина.
Долгая.
Я успела подумать три вещи: суп на плите, кошка не покормлена и что у этого мальчика, возможно, вовсе нет никого, если он звонит незнакомым женщинам. – Вы уронили бумажку в магазине.
Со списком.
Там был номер.
Я действительно ходила в «Коблево» со списком – потому что без списка покупаю либо всё, либо ничего, и оба варианта вызывают сожаление.
Номер был написан вверху – для Ольги, которая иногда заказывала мне доставку и просила продиктовать, что закончилось.
Мелким наклонным почерком, на тетрадном листе в клетку.
Могла уронить.
Я постоянно что-то роняю. – Но почему именно мой?
Почему не мамин, не папин?
Тишина.
Ещё дольше.
Так долго, что я услышала, как мальчик дышит – хрипло, с присвистом. – Мне не к кому звонить.
Он произнёс это раздельно. «Не» – и – «кому».
Два слова.
Два факта.
В коридоре висело пальто, которое я не надевала с ноября, потому что не имелось причин выходить из дома, кроме «Коблево» и поликлиники. – Какой адрес школы? – спросила я. *** Автобус ехал двадцать минут, если не считать стояния на каждой остановке, пока водитель выяснял что-то по телефону.
Я считала.
Получилось тридцать пять.
Всю дорогу я размышляла: зачем я это делаю.
Мне шестьдесят один год.
Спина прямая по привычке – тридцать пять лет работы за швейной машинкой, даже после закрытия ателье осанка осталась, словно вбитая линейкой.
Но плечи чуть наклонены вперёд, а кончики пальцев плоские, с маленькими вмятинами от напёрстка – портниха до последней клеточки.
Я пенсионерка.
У меня нет никаких обязательств перед незнакомым мальчиком из третьего «Б».
Но суп на плите, а у ребёнка температура тридцать восемь и два, и он позвонил мне, потому что больше не к кому обратиться.
И вот я еду.
Школа пахла хлоркой, столовой и чьими-то кроссовками – этот запах не меняется десятилетиями, как конституция.
Вахтёрша посмотрела поверх очков: – К кому? – За внуком, – ответила я.
И сама удивилась, насколько легко это получилось.
Илья сидел в медицинском кабинете на кушетке.
Ноги в кроссовках, которые не подходили по размеру, не доставали до пола.
Куртка – на два размера больше, рукава подвёрнуты валиками в три слоя, застёжка застегнута до подбородка.
Взрослая, не детская.
Стриженный, с красными ушами и выражением лица, которое означало одновременно «хочу плакать» и «категорически не собираюсь». – А, – сказал он, увидев меня. – Вы пришли.
Не «спасибо».
Не «здравствуйте».
Факт.
Но щёки покрылись пятнами, и он отвёл взгляд, будто боялся, что лицо выдаст лишнее.
Медсестра передала мне градусник, бумажку и бросила взгляд, где облегчение смешивалось с подозрением в равной мере.
Температура выросла до тридцати восьми и четырёх. – Вы бабушка? – спросила медсестра. – Видимо, – ответила я.
Она не стала уточнять.
Ей было достаточно, что кто-то пришёл.
Мы вышли.
Илья нёс рюкзак, размером с самого себя.
На лямке болтался брелок-динозавр – без одной лапы, но выбросить, видимо, было жалко.
На крыльце я остановилась и оглядела его сверху вниз.
Маленький.
Рюкзак тянет плечи вниз.
Но при этом – он идёт ровно, не шаркает, не жалуется.
Словно привык нести тяжесть.
В автобусе сели рядом.
Он смотрел в окно.
Я смотрела на него.
