— Всё. Больше ни гривны.
Владимир произнёс это в четверг за ужином так спокойно, что я сперва решила: мне послышалось. Он неторопливо доедал котлету, подбирал хлебом остатки подливы с тарелки, а тон у него был будничный — будто речь шла о том, что завтра, возможно, пойдёт дождь.
Кирилл сидел напротив, вертел на столе телефон экраном вниз. Буквально минутой раньше он попросил тысячу двести гривен.
— Для проекта по физике, — сказал он. — Надо кое-что купить.
— Какого ещё проекта? — Владимир поднял на него глаза.
— Ну по физике же. Я сказал.
— Что именно купить?
— Да разное… провода, плату какую-то…
— Неделю назад ты брал восемьсот гривен на учебник.
— Он был дополнительный.
— Владимир, — вмешалась я.
— Подожди, Елена. — Он даже не повернулся ко мне. — Кирилл, я сейчас не выясняю, что ты там купил. Я говорю другое: денег больше не будет.
— Так я у тебя и не прошу.
— Вот именно. Ни у меня, ни у мамы. Ни одной гривны.
Кирилл метнул на меня короткий взгляд — исподлобья, тревожный, почти детский. Так он смотрел ещё в первом классе, когда случайно разбил стекло в подъезде.
Наверное, тут надо объяснить про наши деньги. Владимир зарабатывал примерно двадцать восемь тысяч гривен, я — около восемнадцати. Когда Кириллу исполнилось пятнадцать, мы договорились: тысяча двести гривен в месяц на карманные расходы, и на этом всё.
Но за последние полтора месяца я уже четыре раза переводила ему сверху — со своей карты и без лишних разговоров с Владимиром. То четыреста гривен, то восемьсот. Зачем было устраивать скандал? Ребёнок ведь просит не на глупости, а на учёбу.
— Ты теперь каждую гривну у собственного сына пересчитывать будешь? — Я сама услышала, как голос стал резче. — Ему шестнадцать лет. Ему хочется с ребятами куда-то выйти, в кино, например. Что ему, дома сидеть безвылазно?
— Я хочу, чтобы он сказал, куда делись деньги.
— Он уже сказал!
— Он сказал про учебник. Учебники в школе выдают.
— Владимир, ты иногда просто безжалостный. — Слова вылетели неожиданно легко. — Ребёнок просит, а ты ему устраиваешь проверку, будто на складе по накладной.
Владимир аккуратно положил вилку рядом с ножом — ровно, параллельно, как мастер кладёт инструмент на верстак.
— Я не безжалостный, — ответил он. — Я просто умею считать.
— Что ещё за счёт?
— Обычный. Спроси у него, куда ушло всё остальное. Не сегодняшние деньги. Все.
— Пап, не надо, — тихо сказал Кирилл.
Почти беззвучно, одними губами. Потом поднялся, задвинул стул — осторожно, чтобы не скрипнул, — и ушёл в свою комнату. Если бы он хлопнул дверью, мне стало бы легче. Тогда я понимала бы, что делать: идти следом, мириться, гладить его по голове. А здесь осталась только тишина.
Владимир немного посидел молча, потом забрал свою тарелку и мою, отнёс их в раковину. После этого вышел на балкон. Курить он бросил ещё позапрошлым годом, но долго стоял там спиной к комнате, опершись ладонями о перила.
Я мыла посуду. Неприлично долго тёрла одну и ту же чашку. Мне казалось, я прекрасно понимаю, куда могут уходить деньги у подростка: кафе, энергетики, какая-нибудь девочка, которой надо купить милую безделушку в магазине косметики.
И всё же у меня самой были причины беречь каждую гривну. Только за этим столом я о них не сказала ни слова.
Ближе к одиннадцати я подошла к двери Кирилла и тихонько постучала.
— Можно?
— Не надо, мам.
— Я поговорю с папой. Утром. Он успокоится.
— Мам, — перебил он устало, и за дверью снова стало тихо.