Воскресный обед у Марины Сергеевны выглядел так, будто его специально поставили для слащавой рекламы про идеальную родню перед большими праздниками. На скатерти аккуратно стояла вазочка с конфетами, тонкие фарфоровые чашки пахли крепким листовым чаем, а посередине стола красовалась высокая, подрумяненная шарлотка с яблоками.
Марина Сергеевна улыбалась мягко, почти по-матерински. Она выбрала самый внушительный кусок пирога, щедро припорошенный сахарной пудрой, переложила его на тарелку и придвинула к Ирине.
— Ириночка, ешь, родная. Я ведь помню, как ты любишь яблочную выпечку. Специально с утра возилась, тесто замешивала, — свекровь заботливо долила чай в чашку невестки, а затем вдруг понизила голос, словно собиралась поделиться чем-то очень личным. — Знаешь, я уже который день об этом думаю, даже сплю плохо. Всё переживаю из-за твоего наследства от дедушки… Сейчас такая инфляция, цены просто несутся вверх. Эти твои два миллиона гривен на счете обесценятся, и глазом моргнуть не успеешь. А у Дмитрия ипотека душит, банк проценты задрал так, что мальчик уже не знает, как выкручиваться.
Она выдержала выразительную паузу, будто сейчас должна была прозвучать мысль века, и продолжила:
— Вот если бы ты направила эти два миллиона на закрытие его квартиры, мы бы всё оформили у нотариуса, никаких вопросов! Деньги остались бы в семье, не пропали бы, а превратились бы в надежные стены. И банку лишнего не отдали бы, и мой младшенький наконец вздохнул бы свободно. Мы же не чужие люди, Ириночка, своим надо помогать.
Сергей, сидевший напротив, тут же оживленно закивал, жуя шарлотку.
— Мам, правильно говорит, Ир. Сейчас держать крупные суммы на счете — это просто убивать собственный бюджет. А Дима тебе потом вернет, постепенно, частями. Зато квартира будет уже без долгов, можно сказать, семейная.
Ирина смотрела на ароматный кусок пирога, от которого пахло яблоками и корицей, и ощущала, как к горлу подступает неприятная тошнота.
В свои двадцать девять она давно перестала быть доверчивой девочкой, которую можно было растрогать сладкими словами. Ирина умела анализировать, замечала детали и обладала памятью, которая редко подводила. Всего четыре месяца назад в этой же квартире ей не то что домашнюю шарлотку не предлагали — ей наливали самый дешевый чай из пакетика в кружку со сколотым краем. А теперь она отчетливо понимала: под видом заботы и семейного единства ее пытаются красиво и вежливо лишить наследства.
Ирина промолчала. Внутри у нее одно за другим всплывали события последних месяцев, складываясь в четкую цепочку лицемерия.
Год назад она провела две недели в больнице после тяжелой полостной операции. Марина Сергеевна за всё это время не пришла ни разу. Только пару раз позвонила на полминуты, больше для галочки. Зато Сергею телефон она обрывала регулярно — и вовсе не из-за тревоги за невестку.
— Твоя жена в больнице отдыхает, а кто тебе, бедному, рубашки на работу гладить будет? Ты же весь мятый ходишь! Привези на выходных вещи ко мне, я хотя бы постираю и поглажу. А то живешь при живой жене, как сирота.
Ирина вспомнила и свой прошлый день рождения, когда наследство еще не появилось на горизонте. Тогда свекровь вручила ей дешевый силиконовый коврик для выпечки и сказала с кривой усмешкой:
— Держи, Ирина. Может, хоть с ним научишься Сереженьке нормальные пироги печь. А то он всё жалуется, что ты постоянно на работе пропадаешь.
И насколько же разительно отличался от этого праздник месяц назад, когда деньги у Ирины уже были. Марина Сергеевна явилась нарядная, с прической, при всех гостях торжественно преподнесла невестке серебряный кулон, а потом даже выдавила слезу и подняла бокал.
— Ириночка, девочка моя, ты для меня как та дочь, которой у меня никогда не было! Наша радость, наша гордость!
Три месяца назад Ирина похоронила дедушку и оформила наследство. Старую дедушкину квартиру в небольшом городе она продала, а вырученные два миллиона гривен положила на свой банковский счет.