Тем самым стартовым капиталом, из которого сложились сорок процентов первого взноса, оказалась старая бабушкина дача, принадлежавшая семье Виктории.
— Продавай, Вика, — убеждала ее тогда бабушка, накрывая внучкину ладонь своими сухими, но удивительно теплыми пальцами. — Купите вы с Кириллом нормальную квартиру, хватит уже по чужим углам скитаться. Свое жилье — оно как крепость. А мне эти грядки давно не по здоровью.
Виктория до сих пор ясно помнила, как стояла у нотариуса и едва сдерживала слезы. Она словно прощалась не просто с участком земли и старым домиком, а с частью собственного детства. Там были ее летние каникулы, запах яблок, скрип калитки, бабушкины пироги, ее личные корни. И все это она без колебаний вложила в их с Кириллом будущее. Остальные шестьдесят процентов стоимости квартиры закрывались ипотекой на пятнадцать лет.
Глядя сейчас на свекровь, Виктория невольно возвращалась мыслями к тому вечеру, когда они с Кириллом, взволнованные и счастливые, сообщили родным о покупке.
— Мам, мы решились, берем ипотеку, — тогда за чаем с гордостью сказал Кирилл. — Нашли хороший вариант, трехкомнатную. Вика продала дачу, это пойдет на первый взнос. Но выплачивать все равно придется серьезно, так что будем сильно ужиматься.
Лидия Павловна в тот момент не обрадовалась. Она только поджала губы, отодвинула чашку так, будто чай вдруг стал ей неприятен, и сухо произнесла:
— Ну, раз решили, значит, ваше дело. Только сразу говорю: денег у меня нет. Помогать не смогу. Вы взрослые, сами ввязались в эту дорогущую историю с квартирой, сами теперь и выбирайтесь.
— Мам, мы же не за деньгами пришли, — смутился Кирилл. — Просто хотели поделиться хорошей новостью.
— Вот и прекрасно, — отрезала она. — Мы с Максимом живем небогато. Мне еще младшего на ноги поднимать.
И они действительно выбирались сами. Следующие пять лет для Виктории и Кирилла превратились в режим жесткой экономии и постоянного финансового напряжения.
— Вика, может, хоть в кино в субботу выберемся? — однажды неуверенно предложил Кирилл, потерев уставшие глаза, покрасневшие после очередной ночи за подработкой. — Я уже эти чертежи видеть не могу.
— Любимый, давай еще немного потерпим, — вздохнула она. — Лучше сами сделаем пиццу и посмотрим фильм дома. В этом месяце надо досрочно внести двадцать тысяч гривен, тогда банк пересчитает проценты.
О море они почти забыли. В рестораны не ходили. Одежду покупали только тогда, когда на витринах появлялись последние распродажные ценники. На работу носили обеды в пластиковых контейнерах, потому что даже ежедневные кафе казались им непозволительной роскошью. Кирилл хватался за дополнительные заказы по выходным и возвращался домой с лицом человека, которого выжали до последней капли. Виктория по вечерам брала подработки, хотя порой засыпала прямо над ноутбуком. Они урезали все, что можно было урезать, но платежи в банк не трогали никогда. Эту квартиру они не получили легко — они буквально выцарапали ее из ипотеки усталостью, нервами и собственным здоровьем.
А как в те же годы жили Лидия Павловна и Максим, которые, по словам свекрови, «скромно поднимали младшего на ноги»?
Виктория перевела взгляд на деверя. Максим развалился на стуле с таким видом, будто все происходящее его мало касалось. За те самые пять лет, пока Кирилл и Виктория в супермаркете сравнивали цены до копейки, Максим успел несколько раз съездить отдыхать к морю — то в Одессу, то в Затоку, сменить три кредитные машины и собрать себе гардероб, которому мог бы позавидовать любой столичный модник. Лидия Павловна щедро оплачивала все его бесконечные «поиски себя», делая вид, что не замечает ни его лени, ни привычки бросать работу при первой же трудности.
«Если что, у старшего сына квартира есть», — снова прозвучал в памяти Виктории голос свекрови.
И в этот миг картина сложилась окончательно. Оказалось, что упорство Кирилла, его изматывающий труд и их общая выдержка вовсе не воспринимались матерью как повод для гордости. Для нее это было чем-то вроде семейного резервного фонда. Родственники, похоже, искренне считали: если инфантильный Максим в очередной раз попадет в неприятности, старший брат обязан по первому требованию положить к его ногам все, что заработал. Логика у них была простая и непробиваемая: Кирилл сильный, он еще заработает. А бедного Максимку нужно спасать.
Поздно вечером, когда гости наконец ушли, Виктория без слов собирала со стола тарелки. Кирилл подошел сзади, обнял ее за талию и уткнулся носом в волосы.
— Неплохо посидели, правда? — довольно сказал он. — Маме ремонт очень понравился. И Максим вроде как взялся за голову, что-то про бизнес рассказывал. Кажется, все потихоньку налаживается.
Виктория осторожно высвободилась из его рук. Ей страшно хотелось тут же передать ему тот разговор на балконе — каждое слово, каждую интонацию. Хотелось выплеснуть злость, обиду, тревогу, которые сжимали грудь. Но она сдержалась.
У Кирилла, при всех его достоинствах, была одна слабость: он почти ничего не видел, когда речь заходила о его семье. С детства в нем выращивали чувство долга, роль старшего брата, который всегда должен прийти на помощь и все исправить. Если бы Виктория рассказала ему сейчас услышанное, он, скорее всего, не поверил бы. Сказал бы, что мама просто выразилась неудачно, что она преувеличила перед родственницей, что Вика слишком остро все восприняла.
Именно поэтому Виктория промолчала.
Если Лидия Павловна действительно была готова принести их семью в жертву ради Максима, рано или поздно ей пришлось бы показать свои настоящие намерения. А к тому моменту Виктория собиралась быть готовой.
Она только не предполагала, что ждать придется всего шесть месяцев.
Конец ноября выдался промозглым, мокрым и холодным. Однажды вечером у Кирилла зазвонил телефон. На экране высветилось имя матери. Он ответил, и уже через несколько секунд его лицо изменилось: растерянность сменилась тревогой, а потом настоящим испугом.
— В смысле «банк забирает»? — хрипло переспросил он. — Мам, успокойся, пожалуйста, не плачь… Я ничего не понимаю. Какой залог? Какой долг? Мы сейчас приедем.