«Ваш ребенок жив!» — незнакомка вскрикнула в трубку, и Екатерина почувствовала, как перед глазами опустилась тёмная пелена

Ужасный звонок разрушил её хрупкое спокойствие.
Истории

В магазине Иван долго стоял перед вешалками с куртками, растерянно переводя взгляд с одной на другую. Для него сама мысль о том, что можно не просто взять предложенное, а выбирать, примерять, сомневаться, просить другой размер или цвет, казалась почти невероятной. Раньше никто не интересовался, нравится ли ему вещь. Давали — значит, надо было благодарить и носить.

Екатерина и Сергей суетились рядом, приносили новые варианты, спорили, какая куртка лучше сидит, спрашивали его мнение. А Иван смотрел на них так, будто боялся моргнуть и потерять это чудо. Он тихонько, почти беззвучно, пробовал произносить новые для себя слова: «мама» и «папа». Они будто царапали язык непривычностью, но от них становилось тепло где-то глубоко внутри.

Когда автомобиль остановился возле обычной многоэтажки, мальчик снова не удержался:

— Это ваш… то есть наш подъезд?

— Наш, сынок, — мягко сказал Сергей.

Войдя в квартиру, Иван присел у порога, аккуратно развязал шнурки и поставил ботинки ровно, носок к носку, на коврик. Екатерина невольно отметила это про себя. Кирилл, их младший, обычно влетал домой ураганом и бросал кроссовки где попало, чаще всего — прямо посреди коридора, а однажды угодил ими в кошачью миску.

— Кирилл, выходи! — позвала она. — Иди знакомиться со старшим братом.

Из детской нехотя вышел хмурый пятилетний мальчишка. Он остановился в дверях и посмотрел на Ивана исподлобья — настороженно, тяжело, почти враждебно. Екатерина растерялась. Еще вчера Кирилл прыгал по комнате от радости, узнав, что у него появится брат. Что же могло так перемениться за одну ночь?

— Ну что, мои орлы, — попыталась она бодро разрядить обстановку, — марш в детскую. Кирилл, покажи брату свои сокровища. И новые книжки покажи. А я пока чай поставлю.

— Еще чего! — буркнул Кирилл и встал спиной к коробке с конструктором, будто собирался защищать ее от нападения. — Это мое. Я не дам!

— Кирилл, что за жадность? — удивилась Екатерина. — Мы же с тобой говорили, что наша семья станет больше. Ты сам радовался.

— Очень радовался, ага! — вспыхнул младший. — Может, он мне вообще не брат! Может, он просто сирота чужой!

Иван вздрогнул так, словно его ударили. Лицо у него побелело, плечи сами собой поднялись, голова втянулась, будто он заранее ждал следующего удара — уже настоящего.

— Вот как, — медленно произнес Сергей, и в его голосе появилась такая ледяная твердость, что Екатерина сразу поняла: сейчас будет буря. — Кажется, я начинаю понимать, откуда у тебя такие слова.

Он резко повернулся и направился к комнате матери.

Екатерина быстро взяла обоих мальчиков за руки и подвела их к большому зеркалу в прихожей. Ей нужно было срочно перехватить этот момент, пока боль Ивана не успела стать стеной между детьми.

— А ну-ка, смотрите внимательно, — заговорила она быстрее обычного. — Сейчас зеркало нам все расскажет. Видите? Профиль — один в один кривцовский. Носы похожи. Губы — наши семейные. Уши тоже почти одинаковые. Ну и кто после этого скажет, что вы не братья?

Мальчики невольно уставились на отражения. Сначала серьезно, потом начали наклонять головы, сравнивая себя друг с другом. И вдруг уголки губ у обоих дрогнули почти одновременно.

— Ты хоть понимаешь, маленький упрямец, как тебе повезло? — Екатерина подмигнула Кириллу. — У тебя теперь есть старший брат. Настоящий защитник. В школе никто тебя обижать не посмеет.

Кирилл покосился на Ивана. Иван — на него. Улыбки были еще робкие, неуверенные, но уже настоящие. Екатерина легонько подтолкнула их к детской.

— Вот и отлично. Идите знакомиться по-человечески.

Тем временем Валерия Олеговна в своей комнате без спешки укладывала в чемоданы шелковые блузки. Каждую вещь она складывала тщательно, почти демонстративно, будто сама аккуратность могла вернуть ей ощущение достоинства. Накануне Сергей разговаривал с ней жестко, без малейшего намека на уступку. Он приказал собрать вещи за сутки и переехать в ту самую однокомнатную квартиру, ключи от которой уже полгода лежали у него.

Уезжать она не хотела. Ей нравилось быть хозяйкой большого семейного дома, чувствовать себя центром, старшей, главной. Это льстило ей, питало ее самолюбие. Но спорить с сыном сейчас было опасно. Валерия Олеговна прекрасно понимала, насколько чудовищным оказался ее поступок. Только признать это вслух — значило окончательно потерять лицо. А гордость не позволяла ей склонить голову.

Когда-то ей не составило труда надавить на мужа. Сначала Владимир Павлович сопротивлялся, говорил, что отказаться от младенца — грех, что нельзя так поступать с собственной кровью. Но Валерия Олеговна знала, за какие ниточки тянуть. Муж давно позволял себе связи на стороне. Она догадывалась об этом, презирала его за слабость, но молчала, потому что положение супруги уважаемого человека было для нее важнее обиды.

Этот статус многое ей давал. Идеальная укладка, тщательно подобранная обувь к каждой юбке, шляпки ручной работы к пальто, уважительные взгляды знакомых и завистливое шипение коллег за спиной. Она привыкла выглядеть безупречно. В ее мире все должно было быть красивым, гладким, правильным. И внук, по ее мнению, обязан был появиться на свет крепким, румяным младенцем, которого можно с гордостью показывать знакомым.

А вместо этого родился слабенький, недоношенный ребенок. Шестимесячный, крошечный, беспомощный. Валерия Олеговна тогда испытала не жалость, а панику. Ей показалось, что это позор, пятно на фамилии, то, о чем будут шептаться. Она не желала, чтобы на нее смотрели с сочувствием: мол, бедная женщина, невестка с ума сходит, а на руках больной внук.

И она начала давить на мужа. Припомнила ему измены, пригрозила скандалом, оглаской, тем, что Сергей узнает правду об отце и отвернется от него. Владимир Павлович не выдержал. Сдался. Поставил подпись там, где требовалось.

Но это предательство сломало его изнутри. Он начал угасать. С каждым днем становился тише, слабее, старее. Самым страшным оказалось смотреть в глаза невестке, обезумевшей от горя, и знать, что ее ребенок жив, дышит где-то в казенной кроватке, а она считает его умершим. Два года этой лжи добили Владимира Павловича. Когда родился здоровый Кирилл, названный в честь деда, старый организм будто окончательно отказался бороться. Инфаркт случился на следующий день после выписки Екатерины из роддома.

Вчера Сергей говорил с матерью почти шепотом, но от этого его слова звучали еще страшнее. Он обвинял ее в том, что она возомнила себя судьей, будто имеет право распоряжаться чужими жизнями. Говорил, что она украла у них семь лет счастья, а у мальчика — материнские руки, отцовскую защиту, дом. Назвал ее чудовищем.

Но разве она хотела зла? Валерия Олеговна упрямо сжала губы. Она ведь старалась как лучше. Хотела сохранить приличную, крепкую семью без изъянов, без жалости, без пятен на репутации…

Резкий телефонный звонок оборвал ее мысли.

Екатерина как раз проходила мимо с пылесосом и невольно замедлила шаг. Дверь в комнату была тонкая, и голос свекрови донесся отчетливо — мягкий, сладкий, почти медовый:

— Да, Ольга, дорогая, у меня все замечательно! Собираю вещи. Переезжаю в новую квартиру, представляешь? Планировка улучшенная, дом хороший. Сын подарил — золотой человек, что тут скажешь. Устала я, милая. Пора наконец пожить для себя. Сколько можно тянуть на себе детей и внуков… Да-да, я очень счастлива. Начинаю новую жизнь. Теперь буду думать только о собственном удобстве.

Екатерина выключила пылесос и усмехнулась про себя.

«Ну конечно, Валерия Олеговна. О ком же еще вы думали все эти годы, как не о себе? Продолжайте, раз уж так привыкли».

Она поправила волосы, глубоко вдохнула и пошла к детской. Оттуда уже доносился веселый визг — звонкий, живой, совершенно детский. Похоже, братья все-таки нашли общий язык.

Мисс Титс