Спорить с ними означало проявить характер, а вот давить на женщину, которая любила и долго терпела, было куда проще и безопаснее.
— Вадим, вчера мы ничего не решали, — произнесла Валерия ровно, почти без эмоций, и сама почувствовала, как вместо боли внутри поднимается холодная, звенящая ясность. — Вчера ты просто объявил мне, что моя премия — сорок восемь тысяч гривен — уйдёт на застолье для твоих родственников. Я промолчала только потому, что не хотела устраивать ссору перед сном. Но сейчас говорю прямо: нет. Эти деньги заработала я. Три недели подряд я сидела над квартальными отчётами до двух ночи. У меня ломило спину, глаза слезились от усталости, но я продолжала работать. И тратить всё это за один вечер на гулянку людей, которые за три года ни разу не сказали мне даже простого «спасибо» — ни за постиранные рубашки, ни за чистую квартиру, — я не собираюсь.
— Ты слышишь, Вадимочка?! Ты слышишь, что она говорит?! — всплеснула руками Лариса Павловна, мгновенно переходя на жалобный, почти сценический тон. — Она нас упрекает! Рубашками попрекает! Да любая порядочная жена…
— Мама, помолчи хоть минуту, — Вадим раздражённо скривился, шагнул к Валерии почти вплотную и заговорил тише, но в этом приглушённом голосе проступила жёсткость: — Ты решила меня перед всеми выставить посмешищем? Я уже всем сказал, что юбилей будет нормальный, с размахом. Родня из села билеты взяла. Ты вообще понимаешь, как я буду выглядеть, если мы накроем стол на две тысячи гривен? Давай карту. Сейчас же. Потом поговорим, когда останемся одни. Не устраивай этого при матери.
— А самому тебе не стыдно, Вадим? — так же негромко спросила Валерия, не опуская глаз. — Взрослый мужчина, который не может оплатить праздник собственной матери и при этом лезет в кошелёк к жене, уже унизил себя достаточно.
Лицо Вадима дёрнулось, будто его ударили. Кожа налилась багровым цветом до самых висков.
— Ты что себе позволяешь, Валерия? — прошипел он. — Забыла, с кем разговариваешь? Ты моя жена! Твои деньги — это наши деньги! А квартира, между прочим…
— Квартира — моя, — перебила его Валерия так отчётливо и громко, что её голос словно хлестнул по прихожей.
На несколько секунд всё застыло. Даже Лариса Павловна, ещё миг назад готовая разразиться новым причитанием, резко замолчала.
— Что ты сейчас сказала? — растерянно переспросил Вадим.
— Я сказала, что квартира принадлежит мне. Лично мне. Она досталась мне по наследству ещё до брака. Все вы живёте здесь только потому, что я это позволяла. И, кстати, моё терпение на этом закончилось окончательно.
— Ты… ты хочешь нас выставить? — пролепетала Кристина, и впервые в её голосе прозвучал не каприз, а самый настоящий страх. Мысль о возвращении в старую родительскую панельку без ремонта, где придётся снова делить тесное пространство с матерью, да ещё и без бесплатной кухарки, уборщицы и удобной прислуги в лице Валерии, явно показалась ей катастрофой.
— Зачем так грубо? «Выставить» — некрасивое слово, — Валерия улыбнулась. Впервые за весь вечер. Улыбка вышла холодной, вежливой и беспощадной. — Я всего лишь прошу вас освободить мою жилплощадь. Немедленно.
— Да ты не посмеешь! — взвизгнула Лариса Павловна, мгновенно забыв и про сердце, и про давление, и сделала шаг к Валерии, сжимая кулаки. — На улице ночь! У меня давление двести! Я полицию вызову! Мы здесь зарегистрированы!
— Вы здесь не зарегистрированы, Лариса Павловна, — спокойно ответила Валерия, отступая на шаг и доставая из сумки телефон. — Ни у вас, ни у Кристины нет даже временной регистрации в этой квартире. Вы гости, которые слишком долго пользовались чужим гостеприимством и решили, что оно вам положено. Хотите полицию — звоните. Набирайте 102 прямо сейчас. Я с удовольствием покажу патрулю документы на право собственности и попрошу вывести из моей квартиры посторонних людей. Вадим действительно зарегистрирован здесь, это правда. Но Вадим — мой законный муж, и этот вопрос мы решим завтра утром в РАГСе, когда подадим заявление на развод. А до тех пор я имею полное право не впускать и не держать в своём доме третьих лиц.
Вадим стоял неподвижно, тяжело дыша. Вся его показная уверенность осыпалась за несколько секунд, и наружу проступил растерянный, зависимый от матери мальчик, у которого внезапно выбили опору из-под ног. Он привык, что Валерия уступает. Привык давить молчанием, обидой, обвинениями, внушать ей чувство вины и получать своё. Ему казалось, её мягкость и стремление сохранить мир — это слабость, которой можно пользоваться бесконечно.
— Валер, ты с ума сошла? — выдавил он, пытаясь вернуть голосу прежнюю властную интонацию, но не вышло: голос предательски сорвался. — Из-за какой-то банковской карты ломать семью? Давай не будем горячиться. Мама сказала лишнее, Кристина тоже… Все на нервах, праздник же на носу. Пойдём в комнату, спокойно поговорим, без истерик…
— Нам больше не о чем разговаривать, Вадим, — отрезала Валерия. — Семьи тут давно не было. Были вы трое — сплочённая компания потребителей, и была я — бесплатный кошелёк, домработница и коврик у двери, о который удобно вытирать ноги. Три года я ждала, что ты повзрослеешь. Надеялась, что рядом со мной появится муж, а не послушный придаток к воле твоей матери.