Самое комичное в соперничестве женщин, пожалуй, вот что: иногда за мужчину сражаются так ожесточённо, будто он не живой человек, а почётный трофей, сияющий кубок, который по праву должен перейти самой настойчивой и уже одним своим появлением сделать её счастливой.
Тем, кто влезает в чужую семью, нередко мерещится, что они забирают себе полностью укомплектованный вариант: состоявшегося, опрятного, уверенного в себе мужчину с красивой картинкой снаружи. При этом как-то очень удобно не вспоминается, что за этой картинкой обычно прячутся годы чужой заботы. Кто-то гладил рубашки, подбирал носки, терпел его настроения, слушал бесконечные рассуждения о жестокости жизни и несправедливости окружающего мира.
И потому особенно занятно бывает наблюдать, как тот самый бумеранг возвращается с характерным щелчком не только по остаткам совести, но и по тонко устроенной нервной системе юной победительницы.
Тридцативосьмилетняя Марина замерла в прихожей своей большой квартиры и без единого слова смотрела, как собираются вещи. Сорокадвухлетний Андрей складывал чемоданы: он уходил к своей двадцатипятилетней возлюбленной после шести месяцев тайной связи. Впрочем, тайны, как известно, имеют неприятную привычку однажды выползать наружу.
— Марина, ну пойми ты, — с пафосом говорил Андрей, бережно пристраивая в сумку дорогие итальянские туфли, на которые она год назад откладывала деньги с двух премий. — Ты вся ушла в кастрюли, счета и тряпки. Ты тянешь меня вниз. В тебе исчезла лёгкость, исчезла тайна! А Виктория… Виктория — это другое. Это духовное родство. Она даёт мне крылья, понимаешь? Мы можем часами обсуждать высокие материи.
Марина прекрасно понимала. Особенно ясно ей было то, что все его «высокие свершения» за последние три года сводились в основном к лежанию на диване в поисках предназначения и редким фриланс-заказам, денег от которых едва хватало на бензин и походы в барбершоп.
— С тайной у меня и правда не очень, — спокойно отозвалась она. — Особенно после того, как я уже третью неделю прошу тебя заменить протекающий кран в ванной.
Андрей лишь мученически возвёл глаза к потолку, словно перед ним только что подтвердили главный диагноз: приземлённость, быт и безнадёжное мещанство. Перед уходом, видимо желая окончательно закрепить за собой образ возвышенной натуры, непризнанный гений устроил скандал и забрал хорошую рожковую кофемашину. Заодно он уволок своё любимое старое кресло — продавленное до неприличия, всё в катышках, то самое, которое Марина уже лет пять мечтала с почестями отправить в костёр на даче.
Дверь хлопнула так громко, будто поставила жирную точку. Марина осталась в квартире одна. Сначала её накрыло оцепенение, потом пришли вполне ожидаемые слёзы — злые, обидные, горячие. А ближе к вечеру дом наполнился странной тишиной: непривычной, звенящей, почти оглушающей.
Минуло два месяца. Марина вполне добросовестно намеревалась переживать расставание по всем правилам жанра и даже заранее представляла себе классический набор для страданий.
