Роман на расстоянии, который Марина пыталась удержать хотя бы переписками и редкими звонками, очень быстро стал не радостью, а тяжёлой обязанностью. Постепенно чувства выцвели, разговоры сделались натянутыми, и связь с женихом сошла на нет почти сама собой. Ирина Сергеевна тем временем поправилась довольно быстро и, кажется, впервые за долгое время выдохнула спокойно: дочь снова была рядом, под рукой.
К тридцати годам Марина всё же решилась на последний отчаянный рывок к самостоятельности. Она собралась переехать в ту самую квартиру, оставшуюся ей от бабушки. Но стоило ей заговорить об этом вслух, как мать начинала спектакли с упрёками и страхами:
— Дочь должна жить поблизости! А если я поскользнусь в ванной? А если мне станет плохо, а ты где-то на другом конце города?!
Марина снова не выдержала. В итоге она продала свою законную бабушкину квартиру и приобрела жильё в другом месте — но не где-нибудь, а буквально в соседнем дворе от матери.
Теперь Марине сорок. У неё нет ни мужа, ни детей, ни собственного домашнего тепла. Бывали лишь редкие, короткие и пустые романы — такие, которые не ведут ни к чему и исчезают так же бесцветно, как появляются.
Зато у Ирины Сергеевны со временем возникло новое любимое занятие. Сидя за кухонным столом, она с пугающим удовольствием начинала рассуждать о своей будущей старости. Говорила, как однажды совсем ослабеет, перестанет соображать, будет лежать без сил. И подробно, почти смакуя, описывала, как Марина станет менять ей постельное бельё, мыть её, кормить с ложки протёртыми кашами и дежурить рядом день и ночь.
Для Ирины Сергеевны такие разговоры были чем-то вроде страховки: подтверждением власти, гарантией безопасности и уверенности, что дочь никуда не исчезнет. Для Марины же каждое подобное слово превращалось в ледяной обруч на груди.
Она оказалась в тупике, из которого не видела выхода.
Советы современных психологов вроде «перестань общаться», «заблокируй номер», «ты ей ничего не обязана» Марина отвергала с раздражением и даже презрением. Ей это казалось жестоким, глупым и бесчеловечным. Она ведь не чудовище. Она не сможет оставить родную мать одну, если той действительно понадобится помощь. Но именно эта безусловная покорность долгу медленно перемалывала её собственную жизнь.
Иногда рядом с Мариной появлялись достойные мужчины — умные, состоявшиеся, по-настоящему заинтересованные. Они приглашали её на свидания, пытались сблизиться, проявляли внимание. Но уже после двух-трёх встреч Марина исчезала. Внутри у неё стояла непробиваемая стена: зачем начинать серьёзные отношения, если завтра мать может слечь, а она сама превратится в круглосуточную сиделку без права на личное счастье? Какой мужчина это выдержит? Всё равно уйдёт. Значит, лучше даже не пробовать.
Так и живёт сорокалетняя Марина — будто в ожидании того самого дня, когда её нормальная жизнь окончательно закончится. Только она не замечает, что нормальной жизни у неё уже давно нет: осталось лишь существование, насквозь пропитанное страхом.