«Мама искалечила мне жизнь» — с такой мыслью живут немало женщин, оглядываясь на детство и юность. Годами они носят внутри тяжёлую, едкую обиду на собственных матерей. Но стоит присмотреться внимательнее, и становится ясно: иногда положение вечной жертвы оказывается настолько привычным и даже удобным, что женщина сама незаметно продолжает ломать свою судьбу. Это история Марины, чья жизнь превратилась в бесконечное, душное ожидание чужой беспомощности.
Они встретились в шумном городском кафе, залитом жарким летним светом. За столиком сидели две сорокалетние женщины — бывшие однокурсницы, не видевшиеся целую вечность. Одна, Алина, выглядела яркой, ухоженной, живой: глаза смеялись, голос звенел, в каждом движении чувствовалась энергия. Другая, Марина, казалась человеком, у которого слово «безысходность» будто отпечаталось на лице крупными тёмными буквами. Погасший взгляд, напряжённо опущенные плечи, сероватая кожа — всё в ней говорило о глубокой усталости.
Алина заказала второй бокал вина и, не скрывая тревоги, попыталась расшевелить подругу:
— Марина, я тебя просто не узнаю. Тебе сорок, это ведь не старость, а самый расцвет. У тебя хорошая работа, мужчины наверняка обращают внимание. Почему ты так рано решила поставить на себе крест? Ты нигде не бываешь, ни с кем не знакомишься, живёшь как в затворе.
Марина долго водила ложечкой по уже остывшему кофе. Потом подняла на Алину тяжёлые, почти свинцовые глаза и сказала ровно, буднично, от чего её слова прозвучали ещё страшнее:
— Понимаешь, Алина… я давно не живу по-настоящему. В сорок лет я уже чувствую себя не дочерью, а прислугой при матери. Много лет я просто существую и жду момента, когда всё окончательно станет хуже. Я всё время думаю о том дне, когда мама сляжет, а я окажусь навсегда привязанной к её постели — день и ночь, с тазиком, лекарствами и судном в руках. Тогда моя жизнь закончится совсем. И какой смысл сейчас заводить семью, если потом всё равно придётся оставить мужа и превратиться в бесплатную сиделку для матери?
Чтобы понять этот оцепеневший фатализм, нужно знать, как Марина росла. С детства ей словно вшили под кожу одну установку: мать, Ирина Сергеевна, и отец, Андрей Викторович, принесли ради неё в жертву всё, что имели.
— Мы с отцом отдали свои лучшие годы и здоровье на заводах, чтобы ты не знала голода, — с этого в их семье обычно начинался очередной тяжёлый разговор о дочернем долге.