— В пятьдесят два, Марина Викторовна, уже о пенсии надо думать, а не за проекты держаться, — произнёс Илья, даже не оторвавшись от экрана ноутбука.
Он устроился в своём новом кабинете — том самом, где раньше работал Андрей Павлович, ушедший в октябре. На Илье был узкий костюм без галстука, на левом запястье поблёскивали часы, которые он всё время вертел пальцами. Эту привычку я заметила сразу, в первый же день. Ему был тридцать один год. Мне — пятьдесят два. Между нами лежала не просто разница в возрасте, а целая жизнь. Моя жизнь, прожитая в этой компании.
Я отдала ей двадцать пять лет. Пришла сюда в две тысячи первом, когда самой фирме исполнилось всего три года. Работала ведущим инженером-сметчиком. За это время сдала сорок два проекта, и ни один из них не вернулся ко мне на исправление. Ни единого раза за четверть века.
А потом появился он. Диплом MBA, три месяца участия в настоящих проектах — и сразу кресло начальника отдела. В сентябре Максим Олегович представил его на общем собрании: «Нам нужна молодая энергия, свежий взгляд и современные методы». Тогда я, как и все остальные, тоже хлопала.
— Я ведь вас не сокращаю, — продолжил Илья, по-прежнему глядя в ноутбук. — Просто перераспределяю обязанности. Вы займётесь документами, архивом и внутренней отчётностью. А контракт с «ГрадСервисом» беру на себя.
Контракт с «ГрадСервисом» был моим. Я занималась им четыре месяца — с июня до сентября. Вела переговоры, собирала техническое задание, считала предварительную смету. Тринадцать встреч с заказчиком. Два выезда на объект. Пятьдесят шесть страниц подготовленных материалов.
— Илья Сергеевич, — спокойно сказала я. — Этот контракт я веду с июня.
— Вели, — поправил он. — Теперь доведу я. У меня другой взгляд.
Я стояла у двери его кабинета и ощущала, как влажнеют ладони. Не от испуга. От злости, которую нельзя было выпустить наружу. Стоило повысить голос — и я тут же стала бы той самой «нервной возрастной сотрудницей», которой, по его мнению, давно пора освобождать место.
— Хорошо, — ответила я. — Тогда оформите это распоряжение письменно. С вашей подписью.
Только тогда он поднял на меня глаза.
— Для чего?
— Для соблюдения порядка. Я привыкла работать по правилам.
Он усмехнулся, но бумагу всё-таки подписал. Поставил дату, вывел уверенный красивый росчерк. Так расписываются люди, которые ни на секунду не сомневаются в собственной правоте.
Я забрала распоряжение и вернулась к себе. Положила лист в нижний ящик стола, рядом с моей папкой в плотной обложке. В ней лежали сорок два акта приёмки. Каждый подписан заказчиком. Каждый — без единого замечания.
Вечером дома я пила чай, а пальцы едва заметно дрожали. Двадцать пять лет работы. Четверть века. И всё это перечеркнули буднично, через стол, не поднимая головы от монитора. С таким видом, будто не человека передвинули, а корзину для мусора из одного угла в другой.
Позвонила Ольга из отдела. Ей было двадцать восемь — тихая, незаметная, но очень толковая.
— Марина Викторовна, вы как?
— Нормально.
— Он же это при всех сказал. Про пенсию. Ирина Михайловна из бухгалтерии слышала, Роман из снабжения в коридоре стоял, дверь ведь открыта была. Теперь весь этаж знает.
Я несколько секунд молчала.
— Ольга, завтра у нас сверка по внутренней отчётности. Приходи к девяти.
И отключила звонок.
Первая неделя на «бумагах» тянулась вязко и долго. Я разбирала архивные папки, сверяла номера договоров, составляла реестры. Такую работу обычно поручают стажёрам на второй день после прихода. Переложить папки, внести цифры, проверить совпадения. Потом снова переложить, снова внести, снова сверить.
Но даже это я выполняла так, как привыкла выполнять любую задачу. Аккуратно. Дотошно. До последней строки.
Илья тем временем занимался «ГрадСервисом». На планёрках он говорил о проекте с воодушевлением, размахивал руками, показывал графики. Его презентации переливались цветами, стрелки разлетались по слайдам, диаграммы эффектно появлялись одна за другой. Всё выглядело красиво. Примерно как курсовая работа, подготовленная к защите.
На третьей планёрке, в середине октября, я сидела на своём обычном месте — у стены, в углу. Илья стоял возле экрана и водил по нему лазерной указкой.
— Мы снизили сметную часть на двенадцать процентов, — объявил он. — Для клиента это существенная экономия.
Двенадцать процентов.
Я занесла цифру в блокнот и дважды подчеркнула. Потому что для объекта такого уровня двенадцать процентов экономии — это не оптимизация. Это просчёт. Либо он занизил стоимость материалов, либо не включил индексы пересчёта за два года. А возможно, допустил обе ошибки сразу.
Двадцать пять лет опыта дают одну особенность: некоторые вещи видишь мгновенно, с первого взгляда на цифру.
Но я ничего не сказала. Потому что кем я теперь считалась в этом отделе? Женщиной, которой оставили только бумажную рутину.