— Послушай, Мария, я тут, пока было время, с калькулятором посидел и понял одну неприятную вещь: в этой квартире я живу почти как человек без прав.
Дмитрий застыл посреди кухни, расставив руки в стороны, и смотрел на старую люстру с таким трагическим выражением лица, будто его, по меньшей мере, лишили фамильного замка и заперли в обычной панельной квартире. За окном стоял апрель: с крыш капало, снег таял, двор хлюпал лужами и всем своим видом намекал, что весна действует на людей непредсказуемо. Мария в этот момент вела ожесточённую борьбу с пригоревшим жиром на противне. В ход шли сода, металлическая мочалка и её упрямство.
— Раз уж ты, Дмитрий, освоил калькулятор, — не поворачивая головы, сказала она, — посчитай лучше, сколько мы за свет намотали за прошлый месяц. У Егора в комнате компьютер воет без остановки, как двигатель на взлёте. Ещё немного — и его игры нас окончательно разорят.
— Не уводи разговор в сторону, — Дмитрий шагнул ближе, принеся с собой запах дешёвого одеколона и внезапной решимости. — Квартира трёхкомнатная. Мы тут двадцать лет живём. А по документам я кто? Никто. Пустое место. Если что случится, ты меня выставишь за дверь в одних носках, и никто даже не спросит, как так вышло.
Мария наконец отложила противень, вытерла руки о фартук с выцветшим зайцем и внимательно посмотрела на мужа. За последние годы Дмитрий незаметно раздался в талии, обзавёлся солидной лысиной и привычкой рассуждать о мировой несправедливости, особенно удобно устроившись на диване.
— За какую дверь и на какой холод, Дмитрий? На улице апрель, плюс пять. И вообще, с чего это тебя вдруг потянуло в юридические дебри? Опять в гаражах с приятелями справедливость делили?
— Приятели тут ни при чём, — важно заявил он и даже выпрямился. — Это вопрос уважения к мужчине в семье. Я в эту квартиру столько вложил! Кто полку в ванной прибивал в девяносто восьмом? Кто кран ремонтировал, когда он свистел так, что соседи вздрагивали? В общем, Мария, если по-честному, половина жилья должна быть оформлена на меня. Давай завтра сходим к нотариусу и сделаем дарственную или как это правильно называется.
Мария опустилась на табуретку, а та жалобно скрипнула, словно тоже не выдержала тяжести прожитых лет и семейных разговоров.
— Ты сейчас, Дмитрий, напоминаешь человека, который пришёл на чужой праздник и требует себе главный кусок торта. Только квартира эта досталась мне от родителей, когда ты ещё в общежитии прятался от комендантши. Какая дарственная? У нас, если ты не забыл, двое детей. Оксана замуж собирается, Егору скоро на учёбу нужны будут такие деньги, что страшно думать. А ты явился с требованием: «оформите на меня половину».
В этот самый момент на кухню ввалился Егор. Восемнадцатилетний оболтус выглядел так, будто только что пережил многочасовую битву с пришельцами: волосы торчали в разные стороны, глаза были красные от монитора, а в руке он держал пустую чайную кружку, которую, похоже, не мыл с прошлой пятницы.
— Мам, а чего шумите? Драки, я так понимаю, пока не будет? Пап, ты чего такой торжественный? Опять твою заначку под линолеумом нашли?
— Проходи мимо, Егор, — строго сказал отец. — Здесь взрослые люди обсуждают судьбу недвижимости.
— О, имущество делите? — мгновенно оживился сын и полез в холодильник. — Тогда мне тоже долю запишите. Я бы у себя звукоизоляцию сделал, а то Оксана за стенкой по телефону так тарахтит, что у меня в игре снаряды мимо цели уходят.
— Оксана у нас серьёзная девушка, — вздохнула Мария, вспомнив старшую дочь. — Она, в отличие от некоторых, уже о будущем думает. Кстати, Дмитрий, ты знаешь, что её Кирилл вчера предложил им съехаться? И где им жить? На твоей будущей «половине», под твоим же строгим надзором?
Но Дмитрий отступать не собирался. У него вообще был редкий дар: если какая-нибудь мысль попадала ему в голову, она там пускала корни, как сорняк на даче, и выдёрнуть её было почти невозможно.
— Дети — это, конечно, святое, — произнёс он с нажимом, — но я глава семьи. И мне неприятно чувствовать себя здесь временным жильцом. Вот умру я, и что тогда? Мои родственники из Киева даже на поминки нормально приехать не смогут, потому что никаких прав на жильё у них нет.
— Дмитрий, не устраивай драму, — Мария поднялась и стала накладывать в тарелку вчерашний гуляш. — Твои родственники из Киева последний раз были у нас на свадьбе, и даже тогда умудрились залезть в шкаф и обсудить, слишком ли плотные у меня занавески. Садись лучше есть. На голодный желудок тебя тянет на какие-то странные идеи о собственности.
Остаток вечера прошёл в вязком молчании. Дмитрий демонстративно отказался от добавки, а это в их доме считалось верным признаком глубокой обиды. Потом он ушёл в гостиную смотреть новости и тяжело вздыхал при каждом рекламном блоке, будто вся страна лично мешала ему добиться справедливости.
Оксана, вернувшись с работы, сразу поняла, что дома что-то произошло. Она заглянула на кухню и увидела Марию, которая с каменным спокойствием перебирала крупы в шкафчике. Обычно именно это занятие помогало ей не сорваться и привести мысли в порядок.
— Мам, папа опять решил, что он непризнанный гений? Сидит в комнате, смотрит в потолок с таким лицом, будто на него весь мир ополчился.
— Хуже, доченька, — устало ответила Мария. — Твой отец внезапно решил, что он совладелец нашей квартиры. Требует, чтобы половину оформили на него. Говорит, двадцать лет краны подкручивал, полки прибивал и теперь уверен, что этим всё заслужил.