— С бабушкиной, Ира. С той самой, куда мы с тобой впервые вошли, когда там, кроме пыли и голых стен, вообще ничего не было. Помнишь? Мы тогда прямо на полу сидели, потому что даже стула не нашлось. Ты ещё сказала, что я вытяну, что смогу всё устроить. Я и правда смог. А теперь Наталья хочет, чтобы я от этого отказался.
Ирина медленно кивнула. Она прекрасно помнила ту квартиру — пустую, холодную, почти нежилую. Помнила, как Дмитрий потом женился в первый раз, как тяжело переживал развод, как собирал себя по кускам. Для него эти стены были не просто недвижимостью. Это было место, куда можно вернуться, когда всё остальное рушится. Его опора. Его запасной берег.
— И что ты решил? — спросила она, не торопя его.
Дмитрий провёл ладонью по лицу.
— Ничего я не решил. Она говорит, что по-семейному так не делают. Что я думаю только о себе. А я… Ира, я правда не могу. Мне страшно. Мы продадим мою квартиру, вложимся в общую, а потом… кто знает, что будет потом? Жизнь всякая бывает. Если разойдёмся, я останусь ни с чем. У неё сын есть, у неё уже есть ради кого держаться. А у меня кроме этой квартиры ничего нет. Только эти стены. Я не могу просто взять и отдать их.
Ирина отодвинула чашку в сторону и посмотрела на брата так пристально, будто хотела, чтобы каждое её слово дошло до него без искажений.
— Не продавай, — произнесла она спокойно, но жёстко. — Слышишь? Ни при каких обстоятельствах. Я женщина, и мне понятно, почему Наталья так переживает. Но это не значит, что ты обязан сам себя оставить без защиты. Квартира твоя. Именно твоя. Если ты сейчас её продашь, назад уже ничего не вернёшь.
— Она считает, что я ей не верю…
— А слепая вера — не доказательство любви, — перебила Ирина. — Ты уже проходил через брак. И прекрасно знаешь, как всё меняется. Сегодня люди клянутся друг другу в вечности, а завтра делят тарелки, шкафы и квадратные метры. Наталья моложе тебя, у неё ребёнок от первого брака. Ты можешь сейчас честно сказать, что она останется с тобой до конца жизни? Прямо на сто процентов? Поклясться можешь?
Дмитрий опустил глаза и промолчал. Он не мог. Да и кто вообще способен быть в этом уверен?
— Вот именно, — мягче сказала Ирина. — Оставь квартиру при себе. Потом, если всё сложится, купите что-то вместе, расширитесь, найдёте вариант. Но не уничтожай свой тыл. Если Наталья тебя любит, она со временем поймёт. А если не поймёт… значит, ей нужен был не ты сам, а то, что на тебя оформлено. Не муж, а метры.
От сестры Дмитрий возвращался с камнем на душе, но с уже принятым решением. Он квартиру не продаст. Ни сейчас, ни потом. Ни за какие уговоры.
Беременность Натальи с самого начала давалась тяжело. И дело было не только в самочувствии. Гораздо сильнее выматывали ссоры. Они вспыхивали снова и снова — утром, вечером, среди ночи. Обидные фразы, брошенные в раздражении, не исчезали после примирения, а оставались внутри, будто горячие угли под кожей.
Наталья плакала, срывалась, пыталась объяснять. Дмитрий упирался и стоял на своём. Он не мог поступить иначе. Она тоже не могла смириться. И оба постепенно захлёбывались в этой бесконечной борьбе.
— Ты думаешь только о себе! — кричала она, прижимая ладони к животу. — А я? А наш ребёнок? Ты хоть представляешь, что у меня внутри происходит? Я живу не в своём доме, ношу твоего сына, а ты даже не пытаешься меня услышать! Тебе всё равно, что я чувствую!
— Я как раз о ребёнке думаю, — отвечал Дмитрий, сдерживая голос. — Я не хочу, чтобы он однажды остался без крыши над головой, если мы не сможем жить вместе.
— Да почему ты всё время говоришь так, будто мы уже разводимся? Почему нельзя просто поверить мне? Просто сказать: «Наталья, я тебе доверяю»? Это так трудно?
— А почему ты не хочешь понять меня? Я не могу рисковать последним. Не могу. У меня нет ничего, кроме этой квартиры.
О любви они почти перестали говорить. Вместо этого обсуждали имущество, право собственности, документы, доли, комнаты и метры. От таких разговоров становилось ещё холоднее. Наталье казалось, что её отталкивают от семьи, в которую она так надеялась войти. Будто её мнение ничего не стоит. Будто она всего лишь женщина, временно живущая в его квартире и ожидающая его ребёнка.
На работе она старалась отвлекаться, но мысли всё равно лезли в голову одна за другой. Она представляла узкий коридор, где негде будет поставить коляску. Кухню, в которой и без того тесно. Сына от первого брака, спящего на раскладушке в общей комнате. Будущего младенца, вещи, пелёнки, бессонные ночи. И от этих картин ей становилось страшно, а страх быстро превращался в злость на Дмитрия.
Потом произошло то, к чему никто из них не был готов.
На седьмом месяце у Натальи внезапно начались схватки. Её срочно отвезли в роддом, и спустя несколько часов на свет появился мальчик. Совсем маленький — меньше двух килограммов, с почти прозрачной тонкой кожей, под которой просвечивали синеватые сосуды.
Врачи говорили осторожно, но каждое слово било сильнее крика: недоношенность, гипоксия, открытое овальное окно, возможные сложности с дыханием, сердцем, дальнейшим развитием. Малыш лежал в кувезе, весь в проводах и трубочках, и его крошечная жизнь держалась будто на тончайшей нитке.
Наталья не могла долго смотреть на сына. Ей казалось, что виновата она сама. Её слёзы, нервы, постоянное напряжение, бесконечные скандалы — всё это довело до беды. Но признать такую вину было невозможно, слишком больно. И тогда она перенесла всю ярость на Дмитрия.
Это он. Это из-за него всё случилось. Если бы он согласился продать квартиру, если бы они жили спокойно, если бы он не мучил её своими отказами и подозрениями, она бы не нервничала так.