И почти всякий раз за этим следовало какое-нибудь замечание.
— Мариночка, соли многовато.
— Мариночка, тесто жестковатое вышло.
— Мариночка, у моей мамы пироги совсем иначе получались.
За все восемнадцать лет я так ни разу и не услышала от неё простого «спасибо». Ни единого: «Вкусно, Марина». Я не вела счёт намеренно, не записывала в тетрадь. Просто однажды поймала себя на том, что уже мысленно отмечаю: четвёртый год — ничего. Пятый — ничего. Десятый — снова пусто.
А Виктория, как рассказывала Алина, как-то раз приготовила шарлотку из готового магазинного теста. И после этого Валентина Сергеевна целую неделю сообщала соседкам, какая замечательная хозяйка досталась её Андрею.
Гости заняли места. По залу пошёл стеклянный звон бокалов, разговоры смешались в общий гул. Официанты вынесли салаты. Я сидела тихо и ела почти машинально. Алина рядом под столом время от времени касалась моей руки. Я чувствовала, как она нервничает: ладонь у неё была тёплой и влажной.
Первой поднялась сестра Валентины Сергеевны — тётя Тамара. Невысокая, полная, в очках с тонкой золотистой оправой. Она сказала обычные слова: про здоровье, про долгую жизнь, про радость в доме. Нормальный, спокойный тост.
Следом выступил брат Андрея, Роман. Он говорил о семье, о матери, о том, чтобы «сил хватало и здоровье не подводило». Тоже ничего особенного.
А потом поднялась Валентина Сергеевна. Она взяла нож и легко ударила им по бокалу. Звон прокатился по залу, и все двадцать два человека разом повернулись к ней.
— Дорогие мои! Я хочу сказать несколько слов о нашей семье.
В зале сразу стало тише.
— Вы все знаете моего Андрея. Знаете, что судьба у него складывалась… по-всякому. — Она мельком посмотрела в мою сторону. Быстро, будто случайно, но я этот взгляд успела заметить. — Первый брак… что ж, в жизни бывает разное. Не каждая пара действительно подходит друг другу. И не всякая женщина понимает, что нужно мужчине.
Не всякая женщина понимает.
Восемнадцать лет я поднималась в шесть утра. К семи ехала на фабрику. Четырнадцать лет проработала инженером-технологом на одном и том же предприятии. Домой возвращалась около семи вечера. Потом ужин, уроки Алины, стирка, глажка. А каждую субботу — к свекрови. С пирогами. С борщом. С вежливой улыбкой на лице.
За все эти годы я всего дважды осмелилась поспорить с Валентиной. Первый раз — когда она решила, что Алину непременно нужно отдать в музыкальную школу. Дочка терпеть не могла пианино и после каждого занятия рыдала. Я сказала: «Нет». После этого Валентина три месяца со мной не разговаривала.
Второй раз — когда она объявила, что мне незачем ходить на работу, ведь «Андрей и так нормально зарабатывает». Я работу не бросила. И потом полгода при каждой встрече слышала её тяжёлый вздох: «Ребёнок без матери растёт, Мариночка».
Два спора за восемнадцать лет. Всего два. Но Валентина помнила оба. И оба случая потом подавала так, будто я всю жизнь только и делала, что перечила, лезла вперёд и не уважала старших.
— Но теперь всё стало иначе! — Валентина Сергеевна просияла и повернулась к Виктории. — Виктория у нас — удивительная девочка. Она сумела создать для Андрея настоящий дом. Уют. Тепло. Борщ по субботам!
Борщ по субботам.
Я варила борщ каждую пятницу. Восемнадцать лет подряд. Если не пропустила ни одной недели, выходило больше девятисот кастрюль. Валентина приходила через субботу — «проведать». Пробовала ложку, морщилась и говорила:
— Свёклу надо запекать, Мариночка, а не варить.
Я начала запекать.
— Перестаралась ты с запеканием, Мариночка.
А здесь — «борщ по субботам». Восторженный голос. Сияющий взгляд. И двадцать два человека согласно кивают.
— Виктория — настоящая хозяйка, — продолжала Валентина, ласково поглаживая её по плечу. — Не то что… — Она на мгновение запнулась и поправила кольцо с крупным камнем. — Впрочем, вы меня поняли.
И снова все посмотрели на меня. Двадцать два лица. Кто-то тут же отвёл глаза. Женщина в сиреневом жакете уткнулась в тарелку. Мужчина с усами неловко кашлянул.
Я сидела ровно. Спина прямая. Руки лежали на коленях. Ногти так сильно впились в ладони, что потом на коже остались красные полукружья.
Алина тихо шепнула рядом:
— Мам, не надо.
— Я молчу, — так же тихо ответила я.
И я действительно молчала. Потому что это был ещё не самый тяжёлый тост.
Минут через тридцать Валентина Сергеевна снова поднялась. И снова нож тонко звякнул о бокал.
— А я хочу ещё раз выпить за нашу Викторию. За невестку, которая умеет создавать уют. Которая не спорит. Которая уважает старших. Которая понимает своё место.
Понимает своё место.
Я посмотрела на Андрея. Он сидел рядом с Викторией и смотрел вниз, в стол. Глаз не поднимал. Не перебивал. Не защищал. Пятьдесят лет человеку — и ни разу он так и не научился сказать матери хотя бы одно слово поперёк.
За этот тост я пить не стала. Просто поставила бокал обратно на стол. Спокойно, без резких жестов, без демонстрации.
Но Валентина заметила.
— Мариночка, а ты что же не пьёшь? За Викторию не хочешь?
Снова ко мне повернулись все двадцать два лица.
— Я за рулём, Валентина Сергеевна, — произнесла я ровно.
— Ну хорошо. Кто за рулём, тот может хотя бы похлопать.
Кто-то тихо хихикнул. Неуверенно, будто сам испугался собственного смеха.
Я не захлопала. И взгляд не опустила.
Во время перерыва я вышла в коридор. Не за чем-то конкретным — просто постоять одной, вдохнуть воздух, которого не хватало в зале. Под потолком монотонно гудел кондиционер. Пахло стиральным порошком, чужими духами и ресторанной прохладой.
Алина почти сразу вышла следом.
— Мам, давай уедем домой.
— Нет, — сказала я. — Ты хотела побыть с бабушкой. Побудь.
— Мне противно. То, что она сейчас делает… я даже не знаю, как это назвать.
— Я знаю, как, — ответила я. — Но я обещала прийти. И я пришла.
Алина прижалась ко мне, как маленькая. Я обняла её за плечи и почувствовала, что она дрожит — едва заметно, мелко, как подрагивает стакан, оставленный у самого края стола.
