— Марина, всё-таки приходи на мой юбилей. Хотя бы ради внучки.
В голосе Валентины Сергеевны, доносившемся из телефона, не было ни тепла, ни настоящего приглашения. Скорее казалось, что она оказывает мне милость. Не зовёт — допускает.
Я держала трубку у уха и молчала. Восемнадцать лет я переступала порог её квартиры. Готовила борщ, перемывала горы тарелок, терпеливо слушала, что лук нарезан не так, полотенца сложены неправильно, а в доме вообще всё можно было бы делать лучше. Я улыбалась, соглашалась, кивала. Три года назад мы с Андреем развелись. С тех пор Валентина Сергеевна ни разу не набрала мой номер просто так. Ни одного звонка с вопросом, как я живу. Нас связывала только Алина — наша дочь. Ей уже девятнадцать, она учится в институте. И бабушку любит, как бы сложно мне ни было это принимать.
— Валентина Сергеевна, зачем вы меня зовёте? — наконец спросила я.
— Алина просила. Сказала, что одной ей будет неловко. Ты ведь ребёнку не откажешь?
Ребёнку. Девятнадцатилетняя девушка мгновенно становилась «ребёнком», когда это было удобно Валентине Сергеевне.
Я коротко ответила, что приду, и отключила звонок.
Юбилей. Семьдесят два года. Ресторан, двадцать два приглашённых. Чтобы уточнить детали, я позвонила Алине.
— Мам, — удивилась она, — бабушка сама сказала тебя позвать. Я ничего не просила. Она просто заявила, что будет некрасиво, если ты не придёшь.
Значит, это была не инициатива Алины. Валентина Сергеевна сама решила меня пригласить. Только вот зачем — тогда я ещё не понимала.
Подарок я выбирала почти два часа. В итоге купила набор фарфоровых чашек — именно таких, с синими ирисами, которые Валентиина когда-то разглядывала в магазине и хвалила. Это было четыре года назад, когда мы с Андреем ещё считались семьёй, и я почему-то запомнила. Пятнадцать тысяч. Дорогой, красивый набор: тончайший фарфор, аккуратная золотая кайма по краю.
Алина ждала меня у подъезда. Нарядное платье, туфли на каблуках, собранные волосы. Очень взрослая. Очень красивая.
— Мам, только, пожалуйста, ни с кем не ссорься, ладно?
— А с кем мне там ссориться?
— Ну… папа будет. И Виктория.
Виктория. Новая жена Андрея. В браке они уже два года. Ей тридцать два. О ней я знала намного больше, чем мне хотелось бы знать. Но я лишь кивнула, завела машину и выехала со двора.
В ресторане стоял гул голосов. Столы расставили буквой «П», на них лежали белоснежные скатерти, поблёскивал хрусталь. Валентина Сергеевна встречала гостей у входа. Бордовое платье, высокая причёска, залитая лаком так, что ни одна прядь не шелохнулась бы даже на ветру. На пальцах — кольца: три золотых и одно с камнем. Она всегда любила демонстрировать руки. Чтобы всем было ясно: перед ними женщина не простая, уважаемая, с положением.
— Мариночка! — Она обняла меня так, как обнимают почти чужого человека на официальном мероприятии: быстро, сухо, одной рукой. — Хорошо, что смогла выбраться. Проходи, твоё место вон там, с краю.
С краю. Почти у самого выхода. До именинницы — семь стульев.
Я окинула взглядом рассадку. Возле Валентины Сергеевны стоял свободный стул с карточкой «Виктория». Справа от Виктории было место Андрея. Слева от именинницы — карточка «Алина».
Мою дочь посадили рядом с бывшей свекровью. А меня отправили на край стола — между какой-то дальней родственницей в сиреневом жакете и усатым мужчиной, которого я видела впервые.
— Валентина Сергеевна, — спокойно произнесла я, — Алина будет сидеть рядом со мной.
Губы Валентиины сжались в тонкую линию. Она нервно смяла салфетку, и кольца на её пальцах тускло сверкнули.
— Мариночка, места уже распределены. Не будем устраивать перестановки.
— Я ничего не переставляю. Алина — моя дочь. Она сядет со мной.
— Это мой юбилей, — тихо, но жёстко сказала она. — И я сама решаю, где кому сидеть.
— Тогда я сейчас забираю Алину, и мы уходим. Прямо сейчас.
Алина стояла между нами, растерянная и напряжённая. Сначала посмотрела на бабушку, потом на меня. После паузы молча сняла со стола свою карточку.
Валентина Сергеевна промолчала. Но я заметила, как побелели её пальцы. Она резко развернулась и направилась к Андрею, который стоял у барной стойки с бокалом коньяка. Наклонилась к нему и стала что-то быстро шептать. Он обернулся, встретился со мной взглядом. Я не отвела глаз. Первым отвернулся он.
Мы с Алиной заняли два крайних места. По одну сторону — женщина в сиреневом жакете, по другую — тот самый усатый незнакомец.
— Вы тоже родственница? — поинтересовалась соседка.
— Бывшая невестка, — ответила я.
Она приподняла брови, неловко кашлянула и тут же занялась салатом.
Минут через пять вошла Виктория. Тридцать два года. Платиновые волосы до плеч, маленькая сумочка на тонкой цепочке. Она появилась почти бесшумно, будто хотела проскользнуть незаметно. Но Валентина Сергеевна заметила её раньше всех. Тут же поднялась, взяла под локоть и повела через зал.
— Познакомьтесь, это Виктория. Наша невесточка.
Наша. Не «жена Андрея». Не «новая супруга». А именно — наша невесточка. С таким видом, словно сама её вырастила.
Я сидела и машинально считала гостей. Шестеро по левой стороне стола. Восемь — по правой. Четверо — на перемычке. И мы с Алиной — на самом краю. Всего двадцать два человека, вместе с нами. И каждому Валентина Сергеевна представляла Викторию отдельно.
— Правда, красавица? — повторяла она, кивая в её сторону.
Восемнадцать лет. Четыре больших семейных праздника каждый год: Новый год, Восьмое марта, день рождения Валентины Сергеевны, день рождения Андрея. А ещё Пасха, Девятое мая, крестины племянника, юбилей свёкра. Не меньше семидесяти двух раз я накрывала столы для этой семьи. Уже потом, сидя у нотариуса и ожидая, когда подсохнут чернила на документах, я впервые всё это подсчитала.
Огромный таз оливье — килограммов на пять. Холодец, поставленный с вечера. Пироги с капустой, мясом, яблоками. На каждое такое застолье я тратила не меньше трёх часов у плиты.
