И те средства, что ты списала из бюджета на «сюрпризы», будут учтены при разделе имущества. — Да ты совсем с ума сошла! — взревел Игорь. — Мама была права, ты холодная и расчетливая стерва!
Она всегда говорила, что тебе нужны только деньги! — Твоя мама, видимо, лучше знает, — спокойно ответила Ольга. — В этом она настоящий эксперт. Тридцатого декабря Игорь вместе с Тамарой Ивановной улетели.
Ольга не стала с ними прощаться.
Она заменила замки — по закону имела на это право, ведь была основным владельцем, а Игорь имел лишь временную регистрацию.
После этого она пригласила клининговую службу, и квартира была убрана так тщательно, что даже следов запаха духов свекрови не осталось.
Новогоднюю ночь Ольга провела вместе с родителями.
Они сидели втроём.
Папа, поддерживаемый Ольгой, смог поднять бокал с соком. — За… за новую… жизнь, — произнёс он с трудом.
Ольга улыбнулась.
В её руках был план по реабилитации отца, контакты надежного юриста и, что важнее всего, ощущение невероятной лёгкости.
Тем временем в Ворохте продолжался сильный снегопад.
Игорь стоял на балконе шикарного номера, слушая, как Тамара Ивановна ворчливо ругает горничную из-за «слишком жёстких полотенец». — Игорёк!
Игорёк, подойди сюда! — звала мать. — У меня, кажется, опять давление.
И принеси мне воды, только не из мини-бара, там дорого, сходи в магазин внизу!
Глядя на заснеженные вершины, Игорь осознавал: сюрприз обернулся для него самой большой проблемой.
Но не для Ольги.
Для него лично.
Вдруг он понял, что остался один на один с женщиной, которой невозможно угодить.
И рядом не оказалось той, кто бы смягчала острые углы, протирала липкие сахарницы и тихо несла бремя его безответственности.
В ту ночь он впервые в жизни не поздравил мать с Новым годом первым.
Он заперся в ванной и долго смотрел в зеркало, осознавая, что самая дорогая путёвка в его жизни стоила ему семьи.
А Ольга, укрыв отца пледом, смотрела в окно на праздничный салют.
Она знала: впереди будут тяжёлые суды, раздел имущества и звонки разгневанной свекрови.
Но впервые за десять лет ей не было страшно.
Потому что сахар в её чае больше не горчил.
Он просто закончился, уступив место чистому, свежему вкусу настоящей свободы.
