Меня зовут Александр Коваленко, и мне сорок пять лет. Вся моя жизнь была связана с тем, чему люди не верят, пока не увидят собственными глазами.
Я не архитектор душ и не создатель зданий.
Моя профессия — реставрация старинных механических кукол и музыкальных шкатулок.
Мои пальцы помнят тепло костей, вырезанных два столетия назад, и холод мельчайших пружин, приводящих в движение крошечных балерин.
Моя мастерская в Мукачево была для меня настоящим святилищем.
Она находилась в цокольном этаже старинного особняка на Липовой аллее, приобретённого мной десять лет назад на гонорар за восстановление коллекции часов князей Волконских.
Там витал запах старого лака, канифоли и самого времени.
В окружении автоматонов с бесстрастными фарфоровыми лицами я ощущал себя творцом, оживлявшим застылые шестерёнки.
Женой моей была Тамара Сергеевна.
Высокая, с пепельными волосами цвета зимнего неба Мукачево и улыбкой, которая когда-то казалась мне самой искренней на свете.
Её задачей было продавать мои работы и вести бухгалтерию.
Мы не были парой, которая громко заявляет о чувствах.
Мы представляли собой… механизм.
Точный, слаженный, где каждый винтик знал своё место.
И был Игорь Михайлов.
Мой ученик, помощник и почти приёмный сын.
Я подобрал его с улицы десять лет назад, обучил основам реставрации и доверил ключи от сейфа с самым ценным инструментом.
Он обладал талантом, но, как я понял слишком поздно, в нём отсутствовала одна важная составляющая — душа.
Мой мир работал без сбоев.
Пока в один вторник, когда над Мукачево нависли свинцовые тучи, главная пружина не дала сбой.
Я возвращался из деревни Яремче, где осматривал фамильный орган в усадьбе купцов Сытиных.
Мой автомобиль, старый, но бережно ухоженный «Руссо-Балт» (я предпочитал вещи с историей), мчал меня по мокрому шоссе.
Я уловил запах озона перед грозой.
Помню, как нажал на тормоз перед резким поворотом у Драгобрата.
Педаль провалилась вниз с мягким, отвратительным хлюпаньем.
Мир перевернулся с ног на голову.
Зазвучал скрежет металла, раздался звон разбитого стекла, во рту почувствовался вкус крови, а воздух наполнился резким запахом бензина, смешанным с ароматом цветущей черёмухи за обочиной.
Затем наступила абсолютная, гулкая темнота.
Глава 2: Свинцовый рассвет
Сознание возвращалось рывками, словно механизм, в который попал песок.
Сначала восстановился слух.
Где-то над головой раздавался монотонный писк.
Потом обоняние: запах хлорки, лекарств, страх.
И, наконец, боль.
Она не пришла в ноги, а исходила из глубины позвоночника, тупая и раскалённая до бела.
— Александр!
Лёша, слышишь меня? — голос Тамары Сергеевны прорезал вату в голове.
Я попытался пошевелить губами, но они будто прилипли к зубам.
С огромным трудом я разлепил веки.
Резкий свет ударил в глаза, и я увидел её лицо.
Оно было в слезах, но в глубине её серых глаз мелькнуло нечто иное.
Не горе.
Скорее — напряжённое ожидание.
Врачи тихо разговаривали у окна.
Они думали, что я сплю.
«…перелом поясничного отдела позвоночника.
Отёк спинного мозга.
Полная утрата двигательных функций ног.
Прогнозы, госпожа Коваленко, крайне осторожные.
Если в течение трёх месяцев не появится динамика, скорее всего, он никогда не встанет с кресла».
Я лежал, глядя в потолок, ощущая, как мир сужается до размеров больничной койки.
Ноги не слушались.
Совсем.
Я мысленно приказывал пальцам шевелиться, но они оставались неподвижными, словно восковые слепки.
Именно в одну из таких ночей, когда боль ослабевала, уступая место липкому страху, я услышал разговор.
Тамара Сергеевна сидела в коридоре у палаты и тихо, почти ласково, говорила по телефону.
Дверь была приоткрыта.
— Да, Игорь, он инвалид.
Полностью.
Врачи не дают никаких гарантий… Нет, ходить он не сможет, я говорю тебе это точно.
И это, пожалуй, к лучшему.
Катать его с собой по Европе, когда мы продадим коллекцию, было бы слишком обременительно.
Инвалидное кресло не помещается в багажник спортивного купе… Что?
Доверенность?
Да, адвокат уже готовит документы.
Он подпишет.
Сейчас он в таком состоянии, что согласится на всё, лишь бы получить морфий.
Я слышал, как она усмехнулась.
В этой усмешке не было злорадства.
Там прятался холодный, деловой расчёт.
Расчёт человека, который смотрит на сломанную вещь и решает, сколько она стоит как металлолом.
Коллекция.
Они говорили о моей коллекции.
О двадцати семи уникальных автоматонах XVIII века, которые я собирал по крупицам по всей Европе.
О механическом театре «Волшебный сад», стоящем в подвале особняка.
Он стоил целое состояние.
Состояние, ради которого моя жена и мой ученик решили списать меня в утиль.
В ту ночь я не сомкнул глаз.
Я лежал в темноте и впервые за много лет молился не богу, а собственному позвоночнику.
Я просил не о срастании.
Я просил о молчании.
