— Марина, не начинай, — отмахнулся Андрей так, будто речь шла о пустяке, а не о деньгах, которые он без спроса снял с её карты.
Марина стояла в центре гостиной, сжимая в пальцах кассовый чек. Бумажная полоска казалась ей не просто подтверждением покупки, а настоящей уликой. Игрушечная робот-собака. Дорогая фирма. Стоимость — почти как половина месячного дохода у тихого провинциального бухгалтера. Дата — вчерашний день.
Она снова взглянула на экран телефона. Банковское приложение всё ещё было открыто на счёте, куда накануне пришла премия. Та самая премия, которую Марина уже мысленно отложила на поездку к морю: поймать горящий тур, провести две недели у воды, наконец-то нормально выдохнуть впервые за три года. Теперь же счёт выглядел так, будто его обчистили: формально жив, но внутри пустота.
Марина перевела глаза с чека на телефон, потом — в сторону коридора. Из спальни доносился приглушённый звук телевизора. Она медленно пошла туда.
Андрей лежал поперёк покрывала, лениво листал что-то в своём смартфоне и даже не удосужился поднять голову, когда жена появилась на пороге.
— Это ты покупал? — Марина протянула ему чек.
Только тогда он посмотрел на неё. Взял бумажку, скользнул по ней глазами и небрежно бросил на тумбочку, словно ему показали обычную квитанцию за воду или свет.
— Да, я, — коротко ответил он.
— Ты оплатил это моими деньгами.
Это не было вопросом. Марина произнесла фразу ровно, почти спокойно, но именно поэтому в ней слышалось больше силы. Ей хотелось, чтобы он понял: она всё видит.
— Твоя карта просто лежала рядом, — сказал Андрей без малейшего смущения. — Я хотел потом вернуть.
Внутри у Марины что-то медленно и тяжело опустилось. Это ещё не была злость. Скорее холодная, плотная тяжесть, от которой становилось трудно дышать.
— Это подарок Кириллу? — спросила она.
Андрей замолчал. Всего на секунду, но этой паузы хватило.
— Да.
Кирилл. Сын Андрея от первого брака. Семилетний мальчик, которого Марина видела лишь несколько раз — вскользь, обычно перед тем, как Андрей уходил на очередную «встречу с друзьями». У Кирилла были черты матери, и Марина заметила это сразу. Наталья, бывшая жена Андрея, была красивой женщиной: ухоженной, уверенной, с той внешней лёгкостью, которая раздражает, даже если не хочешь раздражаться. Марина знала это не по рассказам. Однажды она случайно нашла её страницу в соцсети, а потом ещё долго злилась на себя за то, что пролистала чужие фотографии слишком внимательно и слишком долго.
— Просто взял и купил? Без дня рождения, без праздника? — уточнила она.
— А что такого? Захотел сделать ребёнку приятное.
— За мой счёт.
Андрей поморщился, будто именно она портила вечер своим занудством. Марина будто услышала у себя за спиной тихий щелчок: какая-то внутренняя дверь закрылась. Не хлопнула, не сорвалась с петель — просто захлопнулась окончательно.
— Открой приложение, — сказала она. — И посмотри внимательно. Не бегло. Ещё раз.
Он взял телефон и стал смотреть. На этот раз уже не так равнодушно. Лицо у него едва заметно изменилось: раскаяния там не было, скорее неудобство человека, которого застали не на том проступке, к которому он готовился.
— Это… курс процедур, — произнёс он после короткой паузы.
— Я вижу, что курс. Для кого?
Ответа не последовало.
— Андрей, чьи это процедуры?
Он отвёл взгляд.
— Натальи.
Марина медленно кивнула, словно ей только что подтвердили то, что она и так успела понять. Потом вышла из спальни, прошла на кухню, налила воды и выпила её у окна, не садясь. За стеклом стоял апрель — серый, промозглый, с грязными островками подтаявшего снега вдоль бордюров. Внутри у неё было примерно так же.
Когда она вернулась, Андрей уже сидел на кровати. Теперь он смотрел иначе: немного виновато, немного раздражённо. Так смотрят люди, которым предстоит объясняться, но они заранее уверены, что их обвиняют несправедливо.
— Расскажи мне всё, — сказала Марина. — Спокойно. По порядку. И человеческими словами.
И он начал рассказывать. Сбивался, путался, сам себе противоречил, то оправдывался, то делал вид, будто ничего особенного не случилось. Несколько раз в его объяснениях прозвучало осторожное «кажется», и для тридцатипятилетнего мужчины в такой ситуации это слово выглядело особенно жалко.