Перед ней стоял тридцатишестилетний человек, сломленный такой же «педагогикой». — Да, я нормальный!
А ты… Ты вела себя словно базарная баба.
Мама требует извинений.
И я с ней согласна. — Извинений? — Да.
Ты немедленно позвонишь ей и попросишь прощения.
Иначе… иначе я с тобой разговаривать не стану.
Владимир сделал обиженное лицо и демонстративно отвернулся, ожидая, что жена, как обычно, начнет уговаривать, смягчать ситуацию, мирить.
Но Тамара молча направилась в спальню.
Она достала с антресоли старый клетчатый баул. — Что ты делаешь? — настороженно спросил Владимир из кухни. — Вещи собираешь? — Да, собираю.
Твои. — Как это? — В прямом смысле.
Это моя квартира.
Ты здесь не прописан.
У тебя есть ровно полчаса, чтобы собрать свое белье, свои танчики и свои гениальные мысли.
И убираться к маме. — Ты шутишь? — челюсть Владимира упала. — Ночью?
Куда мне идти? — Туда, где тебя воспитали «нормальным».
В кладовку. — Я никуда не пойду!
Я отец!
Я имею права! — Ты имеешь право платить алименты. 25 процентов от твоей зарплаты — это около пяти тысяч гривен.
Их как раз хватит на памперсы, которые Максим снова начал носить благодаря твоей маме.
Владимир попытался перейти в наступление, начал кричать и жестикулировать.
Тамара просто взяла телефон. — Алло, полиция?
Я хочу сообщить о бытовом насилии.
Да, в моей квартире посторонний мужчина угрожает и пугает ребёнка.
Владимир побледнел.
Он хорошо знал Тамару.
Если она говорила так — значит, сделает.
Через двадцать минут он стоял на лестничной площадке с баулом и пакетом, в который были небрежно свалены его одежда и ботинки. — Ты пожалеешь, — прошипел он, не глядя в её глаза. — Приползёшь ещё.
Кому ты нужна с прицепом, разведенка?
Пропадёшь без мужика. — Ключи, — сухо сказала Тамара.
Он швырнул связку на пол. — Дрянь.
Дверь захлопнулась.
Тамара дважды повернула замок.
Щелчок металла показался ей самым приятным звуком на свете.
Она вошла в кухню.
Смахнула в мусор остатки бутерброда свекрови, вымыла чашку с хлоркой.
Открыла окно, чтобы проветрить запах чужих, злых людей.
Максим ворочался в комнате и заплакал во сне.
Тамара легла рядом с ним, обняла, вдыхая родной запах макушки. — Спи, сынок, — прошептала она. — Никто больше тебя не запрёт.
Я сменила замки.
