Марина застыла в центре своей вылизанной до блеска гостиной, где по полу расползались полосы раннего солнца, и вдруг ощутила, будто под ногами исчезла опора. Перед ней стояла Галина Сергеевна, так крепко вцепившись в ручки сумки, что побелели костяшки пальцев. Щеки свекрови пошли неровными багровыми пятнами, губы мелко подрагивали — наружу наконец вырвалась злость, копившаяся, казалось, годами.
— Ты моего сына до нитки обобрала! — прошипела она, и голос ее сорвался на хрип, полный такой живой, настоящей ненависти, что Марине на мгновение стало не по себе. — Все из него вытянула! Свою ипотеку на него навесила, сама по салонам разгуливаешь, а мой Максим… он лишний кусок мяса себе позволить не может!
Марина несколько раз моргнула, пытаясь уловить смысл сказанного. Они с Максимом получали примерно одинаково, вместе складывались на коммуналку, продукты и прочие семейные траты, а остатками каждый распоряжался сам. Какая ипотека, повешенная на него? Какие «до нитки»? Какой кусок мяса?
Она смотрела на раскрасневшуюся от ярости Галину Сергеевну и не чувствовала даже обиды — только тяжелое, вязкое недоумение. Откуда взялась эта нелепая картина, если в их доме все было устроено совсем иначе?
Чтобы понять, как в голове Галины Сергеевны выросла такая чудовищная версия их семейной жизни, пришлось бы вернуться на пару лет назад. Максим не за один вечер сочинил свою жалостливую легенду. Он плел ее осторожно, умело, нитка за ниткой, день за днем вбивая родителям образ замученного мужа, загнанного в угол, который якобы приносит себя в жертву прихотям «ненасытной» жены.
Первый заметный штрих появился позапрошлой осенью. Ноябрь тогда выдался сырым, промозглым, с колючим ветром и мокрым снегом, липнущим к воротнику. На выходные Максим поехал к родителям — помочь отцу с машиной. В прихожей их квартиры он появился съежившийся от холода, в тонкой старой куртке на межсезонье, купленной еще в самом начале их отношений с Мариной.
Андрей Михайлович, человек суровый, сдержанный и привыкший говорить по делу, окинул сына тяжелым взглядом.
— Максим, тебе бы одежду нормальную купить, — заметил он. — Зима почти пришла, а ты в этой тряпке ходишь. Спину продует, потом на врачей и лекарства больше потратишь.
Максим тогда издал глубокий, почти театральный вздох. Он опустил глаза, устало потер переносицу, будто на нем лежали все тяготы мира, и тихо произнес:
— Да куда мне, пап… Марине к зиме вещи обновляли. Шубу купили, сапоги дорогие, итальянские. У нее же работа такая, надо выглядеть солидно. Еще косметологи эти ее… А я как-нибудь переживу. Машину прогрею, до офиса доеду, не барин. Лишь бы она довольна была и дома скандалы не начинались.
Андрей Михайлович ничего не ответил, только желваки резко заходили на скулах. Галина Сергеевна, хлопотавшая на кухне возле пирогов, замерла с полотенцем в руках. Материнское сердце болезненно сжалось: перед ней будто стоял не взрослый мужчина, а безотказный сын, которого бессовестно используют.
К весне Максим сделал следующий шаг. Он набрал мать прямо среди рабочего дня. Говорил торопливо, сбивчиво, почти шепотом, словно боялся, что его услышат.
— Мам, выручи, пожалуйста. Можешь скинуть пару тысяч гривен? Мне бак заправить нечем, я до дома не доеду.
— Максим, как же так? — всполошилась Галина Сергеевна. — Тебе ведь во вторник зарплата пришла! И премия хорошая была, ты сам рассказывал.
— Была, мам, — сдавленно ответил он. — Только Марина вчера вечером все с моей карты перекинула на свой накопительный счет. Сказала, что откладываем на отпуск к морю в Одессу. А мне на обеды и бензин не оставила вообще ничего.