Ты как? — Нормально, — лгала она. — Мама… спит.
Она не рассказывала, что мать теперь приводит домой каких-то мужчин.
Что Оля научилась ставить стул у двери, чтобы её не забирали.
Что она прячет еду, потому что мама всё пропивает. — Ты скоро? — спрашивала она каждый раз. — Скоро, Оля.
Ещё немного.
Нужно накопить на квартиру, чтобы сразу иметь своё жильё.
Потом звонки стали реже. — Оля, связь плохая, уходим в тайгу.
Не теряй. — Оля, я сломал ногу, лежу в больнице, пока не могу приехать.
Все деньги ушли на лечение.
Прости, мелкая.
Придётся подождать ещё.
Оля ждала.
Ей исполнилось десять, одиннадцать, двенадцать.
Мать всё больше падала.
Она постарела, опухла, лицо превратилось в маску злобы. — Где твой братец? — колко спрашивала она, раскачиваясь по комнате. — Наш богатей?
Кинул он нас, Оливета.
Кинул, как и папаша.
Кровинушка моя… Тьфу! — Он вернётся! — кричала Оля, сжимая кулаки. — Дура ты, — усмехалась мать. — Кому ты нужна?
Прицеп.
Обузой стала.
Он, наверно, уже женился, детей нарожал.
А про тебя забыл.
Иногда по ночам, когда в соседней комнате храпел очередной мамин собутыльник, Оля думала: «А вдруг правда?
Вдруг он не вернётся?» Эти мысли были страшнее избиений.
В тринадцать лет она впервые получила от матери кулаком в глаз за то, что не отдала заработанные деньги, мои полы в подъезде.
Она звонила брату. — Абонент временно недоступен.
Она звонила неделю.
Месяц.
Тишина.
И тогда внутри неё что-то оборвалось.
Вера, которая держала её все эти годы, разрушилась.
Он бросил.
Он обманул.
Он такой же, как все они.
Оля перестала ждать.
Она стала злой, колкой, как ёж.
Научилась огрызаться.
Научилась защищаться ударом. — Только тронь меня, — шипела она матери, держа нож из кухни. — Я тебя ночью задушу.
Мать боялась.
В глазах дочери она видела то, чего не было даже у неё самой — ледяную пустоту.
Оле исполнилось четырнадцать.
В тот день она пришла из школы и обнаружила мать на полу в кухне.
Та лежала неестественно, рука была вывернута.
Лицо посинело.
Сердечный приступ.
Врачи скорой лишь пожали плечами: — Организм изношен.
Алкоголь.
Оля не заплакала.
Она стояла и смотрела на тело женщины, которая дала ей жизнь, но превратила её в ад.
Внутри не было ни жалости, ни скорби.
Только странное, глухое облегчение и страх перед будущим.
Что теперь?
Детдом?
Соседи — баба Соня и тётя Нина — помогли с похоронами.
Собрали деньги по подъезду, договорились с кладбищем. — Сиротка ты наша, — плакала баба Соня, гладя Олю по голове. — Никого у тебя нет.
Оля молчала.
Про брата она никому не рассказывала.
Зачем?
Его не существует.
Он умер для неё два года назад, когда перестал отвечать на звонки.
Похороны прошли скромно.
