Дверь с грохотом захлопнулась.
Наступила гробовая тишина.
Ей хотелось расплакаться навзрыд, выть от боли и обиды за все прожитые годы. — Ну-ка, хватит ныть! — прозвучал строгий голос рядом с ухом.
Нина Петровна стояла рядом, протягивая стакан с валерьянкой. — Не смей!
Слышишь, Таня?
Всегда нужно бороться — без исключений!
За себя и за своё достоинство!
А слёзы для такого подонка — слишком много! — Нина Петровна, как же так… — всхлипнула Татьяна. — Я же всё для него… — Вот именно!
Довольно!
Ты его избаловала, а я не уследила, когда надо было воспитывать.
Теперь поздно лечить — пора резать.
Вставай, умойся.
Сейчас вместе чай попьём.
С коньячком.
У меня заначка есть.
Прошла неделя.
Татьяна ожидала боли, пустоты и одиночества.
Но, к собственному удивлению, ей стало легче дышать.
Никто не разбрасывал носки, не требовал «первое, второе и компот», не бубнил под ухо у телевизора.
В кошельке неожиданно оказалось больше денег, чем обычно.
Она записалась к стоматологу.
Купила новые обои — не серые, как хотел Илья, а нежно-персиковые, о которых сама мечтала.
В пятницу вечером раздался звонок.
На пороге стоял Илья.
Выглядел он измученным, рубашка была помята, а в глазах — тоска по домашним котлетам. — Танюнь, — начал он умоляюще, пытаясь зайти в дом. — Ну, перестанем дурачиться.
Я тебя простил.
Давай помиримся.
У Лены тесно, племянник орёт, еды мало…
Татьяна стояла в дверях, красивая, в новом домашнем костюме, с аккуратной укладкой.
Она смотрела на мужа и испытывала лишь отвращение. — Ты меня простил? — переспросила она, иронично приподняв бровь. — За что?
За то, что не дала себя ограбить? — Ну ты не начинай… — Илья попытался пройти, но путь ему преградила трость Нины Петровны.
Свекровь вышла из кухни, жуя пирожок. — Мама? — удивлённо вытаращил глаза Илья. — А что ты тут делаешь? — Живу я здесь, сынок, — спокойно ответила Нина Петровна. — Татьяна меня к себе пригласила, пока у меня в квартире трубы меняют.
И знаешь, что я тебе скажу?
