Дверь была распахнута, и звук её скрипа разносился по всему подъезду. — Март двадцать четвёртого — масло сливочное, двести граммов.
Апрель — сметана, пол-литра… — Хватит, — голос её стал резче. — Май — яйца, десяток.
Июнь — лук, подсолнечное масло… — Тамарина, перестань!
Я подняла взгляд.
Она стояла, покрасневшая, сжимая пальцами дверной косяк. — Итого за двадцать четвёртый год — сорок восемь тысяч семьсот.
Плюс двадцать третий — ещё шесть.
За двадцать пятый — одиннадцать с половиной.
В сумме — шестьдесят шесть тысяч.
Когда собираешься вернуть?
На площадке воцарилась тишина.
Выше раздался щелчок замка — кто-то слушал.
Оксана молчала около десяти секунд, затем отступила: — Ты больна.
Реально больна.
Кто считает соль? — Тот, у кого за три года ушло продуктов на шестьдесят шесть тысяч. — Это мелочь! — Для тебя — да.
Для нас с мужем — полторы пенсии.
Она резко повернулась, вошла в квартиру и с силой захлопнула дверь.
Стена задрожала, с моей вешалки упала шапка.
Я тихо закрыла дверь.
Направилась на кухню, положила тетрадь на стол.
Чайник остыл — включила его снова.
Села и уставилась на эту тетрадь.
Семьдесят с лишним страниц.
Даты, продукты, суммы.
Как отчёт.
Как приговор.
И вдруг ощутила странное облегчение.
Не радость — именно облегчение.
Будто три года носила тяжёлую ношу и наконец освободилась от неё.
Игорь сел рядом: — Сколько там, ты сказала?
Сорок восемь за год? — Шестьдесят шесть за три.
Он тихо присвистнул. — Я думал, максимум пара тысяч… — Всё накапливается, — ответила я.
Он сжал мою руку.
Больше ни слова.
Прошло полтора месяца.
Оксана не здоровается, отворачивается в подъезде.
Пару раз я слышала, как она жаловалась по телефону: «Соседка ненормальная, считает каждую копейку».
Недавно Лариса с пятого этажа остановила меня у почтовых ящиков: — Тамар, она и ко мне ходила.
За макаронами, за чаем.
Я два раза дала, на третий раз перестала открывать.
А ты всё-таки три года терпела? — Три года. — И записывала? — Записывала.
Она покачала головой: — Я бы так не смогла.
Я бы просто дверь не открыла.
Может, так и следовало — без подсчётов, без сцен.
Просто захлопнуть дверь.
Но я привыкла верить цифрам.
И когда она стояла у моего порога и просила два килограмма муки — для меня было важно, чтобы она услышала не просто «нет», а объяснение.
Тетрадь до сих пор лежит на полке.
На всякий случай.
На прошлой неделе Оксана снова тащила пакеты из магазина — я слышала, как они гремели по ступеням.
Но в мою дверь она больше не звонила.
И теперь думаю: мелочная ли я или всё сделала правильно?
Вы бы считали — или просто перестали бы открывать дверь?
