На карте у меня до пенсии всего три тысячи гривен осталось, да и те трогать страшно: нам еще до дома электричкой добираться.
— Антон! — Тамара резко повернулась к племяннику и посмотрела на него так жалобно, будто именно он был ее последней надеждой. Тот как раз с довольным видом допивал чужой коньяк. — Антон, ты же на заработках был, деньги получил! Выручи тетку, родной мой, а то меня сейчас в полицию увезут!
Антон протрезвел так быстро, словно на него вылили ведро ледяной воды. Он шумно отодвинул стул, вскочил и уставился куда-то в сторону гардероба, лишь бы не встречаться с Тамарой глазами.
— Теть Тамар, у меня все на депозите, — затараторил он, нервно дергая воротник рубашки. — Вклад закрытый, проценты капают, снимать нельзя. Если сейчас дерну — все накопления коту под хвост. И вообще, мы не знали, что тут такие семейные разборки. Нам сказали: приезжайте, посидим, поедим. Мы и приехали. А нам уже на вокзал пора, поезд через сорок минут уходит.
После этих слов будто невидимый сигнал прозвучал. Родственники разом засуетились, начали подниматься, хватать сумки, искать шарфы и куртки. Еще недавно все громко смеялись, тянулись за добавкой и нахваливали щедрый стол, а теперь никто не смотрел на именинницу. Ни благодарностей, ни пожеланий здоровья, ни теплых слов на прощание.
Люди поспешно натягивали верхнюю одежду, отводили глаза и один за другим просачивались из банкетного зала в полутемный коридор. Кто-то пробормотал, что уже поздно. Кто-то сослался на погоду. Кто-то сказал, что утром рано вставать. Все фразы звучали коротко, неловко и фальшиво.
Спустя несколько минут за огромным столом, усыпанным недоеденными закусками, мятыми салфетками и пустыми бутылками, остались только четверо: Тамара, Валерия, Андрей и старший официант. Последний стоял рядом с платежным терминалом в руках и терпеливо ждал, чем закончится эта сцена.
— Валерочка, доченька, — Тамара вдруг всхлипнула и разрыдалась, размазывая тушь по лицу пухлыми пальцами. — Ну скажи ты ему! Пусть он заплатит! Вы же не бедные, у вас машина какая под окнами стоит! Тебе что, мать родную совсем не жалко? Меня же перед всей родней опозорили! Теперь мне до конца жизни косточки перемывать будут!
Валерия долго смотрела на мать. В этом взгляде уже не было ни гнева, ни обиды, ни того привычного чувства вины, которое Тамара годами умела в ней вызывать. Только усталость и какая-то звенящая пустота.
— Мама, тебя никто не позорил, — сказала она негромко, но каждое слово прозвучало отчетливо. — Ты сама все это устроила. Мы предлагали тебе спокойный, красивый праздник для самых близких. Андрей отложил дела, я все подготовила, мы купили подарок, выбрали хорошее место. Но тебе этого оказалось мало. Тебе захотелось показать сестре, племянникам и всем остальным, как широко ты умеешь гулять за чужой счет. Вот теперь и оплачивай свой спектакль сама.
— Да откуда я возьму почти восемьдесят тысяч гривен?! — завыла Тамара, сжимая в кулаке испачканную салфетку.
— Снимете с накопительного счета, — спокойно произнес Андрей, вставая из-за стола и протягивая руку Валерии. — С того самого, куда вы уже три года складываете деньги от сдачи бабушкиной полуторки. Я знаю, что этот счет у вас есть. Как раз хватит, чтобы закрыть ресторан и потом доехать домой общественным транспортом. Официант подождет. Терминал принимает любые карты.
Он помог жене надеть пальто, коротко кивнул администратору, наблюдавшей за происходящим из-за барной стойки, и они вышли на улицу.
Дождь к тому времени уже закончился. Мокрый асфальт поблескивал под фонарями, словно покрытый черным лаком. В машине их встретили тепло и тишина. Печка негромко гудела, обдавая лобовое стекло мягким потоком воздуха.
Валерия сидела рядом с Андреем и смотрела вперед, на пустую темную набережную. Впервые за много лет ее плечи не были напряжены, а дыхание не сбивалось. Казалось, внутри у нее оборвалась старая тугая нить, на которой мать так долго дергала ее, когда хотела добиться своего.
— Она теперь с нами месяц разговаривать не будет, — произнесла Валерия в тишину салона, когда машина плавно выехала со стоянки.
— Значит, месяц будет спокойно, — ответил Андрей, бросив взгляд в зеркало заднего вида, где огни ресторана становились все меньше. — Этот урок обошелся ей куда дешевле, чем могла бы стоить нам жизнь, если бы мы опять промолчали и полезли в кошелек.
Через три недели Валерия заехала к матери. Нужно было завезти квитанции за газ: их по старой привычке снова бросили в прежний почтовый ящик.
В квартире было непривычно тихо. Ни гостей, ни громких телефонных разговоров, ни обсуждений чужих доходов на всю кухню. На столе лежала раскрытая банковская книжка с круглой печатью и жирным прочерком в строке доступного остатка. Рядом стояла начатая пачка самого дешевого развесного печенья.
Тамара возилась у плиты, помешивая в эмалированном ковшике пустые макароны. На дочь она старалась не смотреть. О юбилее, ресторане и родственниках, которых пришлось тогда оставить разбираться со своим позором, она не сказала ни слова.
Будто того субботнего вечера в ее жизни никогда и не было.