После этих слов он развернулся и ушёл в свой кабинет. Я услышала, как в замке щёлкнул ключ. А сама так и осталась в прихожей — с зажатым в пальцах чеком и тяжёлым ощущением, будто между нами что-то надломилось. Не громко, не резко, без скандального треска. Просто внутри нашей жизни тихо пошла трещина, как по тонкому стеклу.
Поздно вечером Андрей всё же вышел. Лицо у него было осунувшееся, а глаза покраснели.
— Ты что, плакал? — осторожно спросила я.
— Просто устал. Долго сидел за компьютером.
— Но у тебя…
— Мария, пожалуйста, оставь меня в покое.
Я прикусила язык. К чаю он так и не пришёл. Ночью я почти не сомкнула глаз: лежала на спине, смотрела в потолок и перебирала в голове одно объяснение за другим. Может, он влез в какие-то финансовые неприятности? Он инженер, всякое могло случиться — долги, чужие обязательства, рискованный проект. Или, хуже того, он заболел и скрывает от меня диагноз. Или…
К утру я уже знала: при первом же удобном случае я войду туда. Как бы ни было страшно. Потому что неизвестность начинала казаться мне страшнее любой правды.
Такой случай появился через две недели.
Андрею нужно было уехать в командировку на три дня — согласовать проект на стройке в соседнем городе. Я проводила его до двери, поцеловала в щёку. Он ответил на поцелуй как-то сухо, почти машинально. Я пожелала ему удачи.
Уже на пороге он остановился и посмотрел на меня.
— В кабинет не лезь, — сказал он. — Даже не пробуй. Ключ я забрал с собой.
Ключ он действительно увёз. Только вот замок на двери был старый и капризный: если створку не прижать как следует, язычок не попадал в паз. В этот раз дверь оказалась закрыта не до конца.
В первый вечер я всё равно не посмела зайти. Сидела на кухне, медленно пила чай, то и дело поглядывая в сторону коридора. Потом позвонила Ирине и вывалила на неё всё, что накопилось.
— Ну так посмотри, — сказала она. — Чего ты ждёшь? Или ты на самом деле не хочешь знать?
— Хочу, — призналась я. — Но мне страшно.
— Страшно чего?
— Увидеть что-то такое, после чего назад уже не вернёшься. После чего всё станет другим.
Ирина тяжело вздохнула в трубку.
— Поверь, лучше столкнуться с правдой, чем жить в этом тумане.
Я закончила разговор. Допила остывший чай. Сполоснула кружку, аккуратно поставила её на сушилку. Потом поднялась и вышла в коридор.
Дверь кабинета была приоткрыта совсем чуть-чуть, на тонкую тёмную щель. Я коснулась её ладонью и тихо толкнула. Петли протяжно скрипнули — так, как скрипят старые корабельные доски в фильмах про пиратов. Я переступила порог.
Первые несколько секунд я вообще не могла понять, куда попала.
В комнате царил полумрак. Я включила настольную лампу под старым абажуром, и жёлтый, слабый свет расползся по столу. В воздухе стоял запах пыли, бумаги и чего-то сладковатого — то ли ванили, то ли старых чернил.
Стол был завален вовсе не чертежами, не сметами и не рабочими папками. На нём лежали листы. Много листов. Одни были исписаны мелким, аккуратным почерком, на других виднелись рисунки — карандашные, угольные, акварельные. А в углу стоял мольберт.
На мольберте была картина.
Мой портрет.
Я подошла ближе и замерла. Это было масло. Мазки неровные, явно неуверенные, по-любительски грубоватые. Глаза получились немного косыми, нос — длиннее, чем в жизни. Портрет нельзя было назвать точным. И всё же в нём было столько старания, столько бережности, что у меня перехватило дыхание. Андрей рисовал меня в домашнем свитере, с растрёпанными волосами и широкой улыбкой, будто поймал какой-то самый обычный, но дорогой ему миг.
На стенах висели ещё несколько набросков. Мои руки, когда я вяжу. Волосы, разбросанные по подушке. Профиль, склонённый над книгой. Всё это было наивным, не слишком умелым, местами кривоватым, но до боли трогательным.
Я снова посмотрела на письменный стол. Там лежала толстая стопка листов, исписанных крошечным почерком. Стихи. Я взяла верхний лист.
«Мария, ты — свет в моём окне,
Ты — тишина внутри меня.
Я люблю твой смех, даже сквозь слёзы,
Люблю, когда мы рядом…»
Слова были обо мне. Он писал стихи. Для меня. И прятал их здесь, потому что не решался показать.
Под бумагами в ящике обнаружилась коробка из-под обуви. Я открыла крышку. Внутри лежали открытки — сделанные вручную, из плотной бумаги, с рисунками и датами. «Мария, с днём рождения — через десять лет». «Мария, с нашей серебряной свадьбой». «Мария, когда мы станем старенькими…» Он готовил их заранее, на годы вперёд. Прятал, хранил и, наверное, иногда доставал, чтобы перечитать.
Там же нашёлся и тот самый чек из ювелирного. Рядом лежала маленькая коробочка, обтянутая бархатом. Я открыла её дрожащими пальцами. Внутри был серебряный кулон — в форме раскрытой книги. На крошечной поверхности была выгравирована всего одна надпись: «Люблю».
Он купил подарок, но так и не решился вручить мне его. Видимо, испугался, что я начну спрашивать, откуда деньги, зачем, почему он скрывал покупку. А за этим пришлось бы объяснять и кабинет.
На самом дне ящика лежал дневник. Обычная старая тетрадь в коричневой обложке. На первой странице знакомым красивым почерком было написано: «Для Марии. Прочитать после моей…»
Следующее слово было густо зачёркнуто — несколько раз, почти до дырки в бумаге. Сначала он написал «командировки», потом «болезни». А ниже, аккуратнее, вывел: «…если я так и не смогу рассказать сам».
Я раскрыла тетрадь.
«Дневник. Начал вести 23 сентября. Сам не понимаю, зачем всё это записываю. Наверное, чтобы не носить в себе до конца».
