Как-то раз я позвала к нам Ирину — мою самую близкую подругу. Мы открыли бутылку вина, немного расслабились, и я не выдержала: выложила ей всё про этот странный кабинет.
— Ирин, ну вот представь, — сказала я, вертя в пальцах бокал. — Муж держит комнату под замком и меня туда не впускает. Говорит, там что-то хранится. Ты бы что подумала?
Она медленно поставила бокал на стол и взглянула на меня уже совсем иначе — внимательно, с тревожным сочувствием.
— Непривычно как-то, — протянула она. — Даже очень. А ты спрашивала, что именно он там прячет?
— Конечно спрашивала. Уходит от ответа.
— Может… готовит тебе какой-нибудь подарок? Или сюрприз?
Я только усмехнулась и покачала головой.
— Три года подряд?
— Ну да, — Ирина вздохнула. — Сюрприз длиной в три года звучит сомнительно. Но паниковать я бы всё равно не стала. Видно же, что он тебя любит.
Я отодвинула чашку в сторону. Её слова будто немного приглушили тревогу, но неприятный привкус никуда не делся. И после этого я вдруг стала замечать мелочи, которые раньше пропускала.
Например, Андрей всё реже смотрел прямо на меня. Не то чтобы он демонстративно прятал глаза — нет. Просто в моменты, когда я говорила о чём-то важном, его взгляд уплывал: то к окну, то в телефон, то на собственные руки. А если я рассказывала про работу, он машинально кивал, но по лицу было понятно — половину слов он не слышит.
— Ты вообще меня слушаешь? — однажды не выдержала я.
— Да, конечно, — сразу ответил он.
— Тогда повтори, что я сейчас сказала.
Он растерялся. Щёки у него порозовели. А я отвернулась, потому что губы предательски задрожали, и мне не хотелось, чтобы он это увидел.
Где-то к третьему году запрет стал частью нашей повседневности. Я уже почти перестала вздрагивать при виде закрытой двери и ключа. Но время от времени, когда Андрей уходил в душ или крепко засыпал, я всё равно подходила к кабинету и касалась ручки. Не пыталась открыть. Просто прижимала пальцы к металлу. Он был холодный, ровный, гладкий — и совершенно недоступный.
А потом я вдруг поймала себя на том, что начинаю следить за каждым его жестом.
Смотрит ли он виновато? Не меняется ли голос? Где он был после работы? Почему задержался? Отчего так быстро убрал телефон?
Я превращалась ровно в тот тип женщины, который всегда презирала в кино: подозрительная, нервная, готовая копаться в чужих вещах. Мне самой было противно. Но остановиться уже не получалось.
Однажды вечером я стояла у раковины и мыла посуду, а Андрей собирался вынести мусор. Он вышел из кабинета, быстро прикрыл за собой дверь и держал в руке отдельный пакет, набитый бумагами. Я успела заметить белые исписанные листы, какие-то оборванные края, смятые углы.
Он ушёл на лестничную площадку. Лезть в мусорное ведро я не стала — брезгливость оказалась сильнее любопытства. Но когда Андрей вернулся, на полу в коридоре я увидела маленький клочок бумаги. Видимо, выпал из пакета.
Я подняла его уже потом, когда он отправился в душ.
Бумага была плотная, кремового оттенка, слегка шероховатая под пальцами. На ней аккуратным красивым почерком, почти каллиграфическим, с изящными завитками было написано: «Марии…» А дальше лист обрывался.
Сердце так резко ударило, будто поднялось к самому горлу. Моё имя. Написанное красиво — и точно не рукой Андрея. Он писал ужасно, неровно, сам постоянно шутил, что в школе его пытали прописями. Значит, это был не он. Тогда кто?
И почему кто-то вообще писал мне письма, которые потом оказывались в мусоре?
— Ты сегодня что-то выбрасывал из кабинета? — спросила я, когда он вышел из ванной.
— Да ничего особенного, — ответил Андрей. — Старые черновики. По работе.
— А почему на одном из них было моё имя?
Он застыл. Полотенце в его руке словно зависло в воздухе.
— Наверное, с обратной стороны что-то было, — наконец произнёс он. — Я не разбирал.
Я ему не поверила. Но спорить не стала. Только молча сунула обрывок в карман.
Через неделю случилась история с ювелирным чеком. Андрей повесил куртку на плечики в прихожей, и из кармана выглянул уголок бумаги. Я вытащила его почти автоматически. Это оказался чек из магазина «Золотой век» — на девять тысяч двести гривен. Дата стояла недельной давности.
Никакого подарка я не получала. Ни на день рождения, который прошёл месяц назад. Ни на годовщину, до которой оставалось ещё три месяца. Ни на Восьмое марта, потому что оно тоже уже давно было позади.
Я сжала чек так сильно, что бумага смялась в кулаке. Объяснений было всего два: либо Андрей действительно готовил мне какой-то невероятно засекреченный и сильно отложенный сюрприз, либо… Я даже не знала, какую мысль допустить.
— Андрей, — позвала я, когда он вошёл.
— Мм? — отозвался он, не сразу глядя на меня.
— Ты ничего не хочешь мне сказать?
— О чём?
— О планах. О секретах. Например, о том, что ты покупал в ювелирном магазине.
Он заметно побледнел. Губы сжались в тонкую линию.
— Ты рылась у меня в карманах?
— Чек выпал, — соврала я.
— Он лежал в кармане. Значит, ты искала специально.
— А зачем тебе украшения, если ты покупаешь их не для меня?
Андрей ничего не ответил. Просто стоял посреди прихожей и смотрел куда-то мимо.
— Я не обязан отчитываться за каждую покупку, — наконец тихо сказал он. — Это мои деньги и мои решения.
— Мы вообще-то семья.
— Семья не означает, что я должен докладывать тебе о каждом своём шаге.
