Когда он увидел её, в его глазах вспыхнула искра — та самая, рабская надежда на то, что «удобная Лариса» сейчас все исправит. Поправит подушку, договорится с врачами, заберет его в ту стерильно-белую кухню и будет выхаживать до конца.
Она подошла к кровати. Коснулась его руки.
— Ла… — попытался он произнести, но звук оборвался хрипом.
— Я здесь, Витя, — тихо сказала она. — Я помогу детям найти тебе лучшую реабилитационную клинику. Я проконтролирую, чтобы за тобой был должный уход.
Он сжал её пальцы, в его глазах заблестели слезы благодарности. Он думал, что она возвращается.
— Но я не заберу тебя домой, — закончила она.
Его рука обмякла.
— Мы прожили хорошую жизнь, — повторила она его собственные слова. — Но та жизнь закончилась на той белой кухне три года назад. Я больше не твоя часть, Витя. Я — это я.
Она вышла из палаты, не оборачиваясь. В коридоре её ждали дети.
— Мам, что нам делать? — спросил Митя.
— Делать то, что положено детям, — ответила Лариса. — Заботиться. Нанимать сиделок. Быть рядом. Но не ждите, что я снова положу свою жизнь на алтарь его комфорта. Я научилась ценить свое время. И оно больше не принадлежит ему.
Виктор остаток жизни провел в дорогом, очень качественном, но бесконечно одиноком пансионате для ветеранов труда.
У него было все: лучший уход, телевизор, прогулки по расписанию. Но не было главного — души, которую он сам выставил за дверь в погоне за мимолетной молодостью.
Лариса же продолжала жить. Она много путешествовала, вышивала те самые нитки, которые когда-то показала ей Галя, и была по-настоящему свободна. Но иногда, проходя мимо старой рябины, она останавливалась. Птицы все так же объедали ягоды перед зимой.
Жизнь была справедлива в своей жестокости: она всегда возвращает нам то, что мы посеяли. Виктор посеял пустоту и получил её сполна. Лариса посеяла смелость начать сначала — и обрела себя.
Горький вкус этой истории в том, что осознание часто приходит слишком поздно, когда замок в дверях уже сменен, а белый цвет кухни перекрашен в тот, который выбрала хозяйка своей судьбы.
