Телефон раздался ровно в восемь вечера. Юлия как раз вышла из душа, накинула на себя большое полотенце и задержалась перед зеркалом, невольно рассматривая уже заметно округлившийся живот. Срок был немаленький, и от этого отражения ей становилось одновременно тревожно и тепло. Она улыбнулась самой себе, но звонок заставил отвлечься.
На экране высветился незнакомый номер. Юлия ответила. Звонили из банка: вежливый голос начал уточнять данные по карте мужа и спрашивать, известно ли ей что-нибудь о новом кредитном договоре.
— О каком ещё договоре? — не сразу поняла она.
На другом конце провода повисла неловкая пауза. Сотрудник сбился, быстро извинился, сказал, что, вероятно, произошла ошибка с номером, и завершил разговор.
Юлия почти сразу выбросила этот звонок из головы. Минут на десять. Ровно до тех пор, пока в прихожей не появился Максим — с букетом ромашек в руке и таким виноватым выражением лица, что у неё внутри неприятно кольнуло. Цветы сами по себе уже были плохим знаком: просто так Максим их почти никогда не покупал. Обычно — только когда заранее понимал, что натворил что-то нехорошее.
— Что произошло? — спросила Юлия, всё ещё стоя посреди комнаты в одном полотенце.
Максим молча прошёл к столу, положил букет, потом опустился на край дивана и провёл ладонями по лицу. Вид у него был измученный, будто он давно готовился к этому разговору и всё равно не знал, с чего начать.
— Я взял кредит, — наконец произнёс он. — На четыреста тысяч гривен. Купил маме участок. Там ещё банька есть. Хотел сделать подарок к юбилею.
Юлия застыла. На несколько секунд ей показалось, что пол под ногами стал мягким, ненадёжным, а кровь резко отхлынула от лица.
— То есть ты оформил кредит на четыреста тысяч гривен ради прихоти своей матери, а расплачиваться за это буду я? — сказала она очень тихо.
Голос её был почти шёпотом, но в этой сдержанности слышалось такое бешенство, что Максим невольно дёрнулся, словно от удара.
— Юля, подожди, пожалуйста, я сейчас всё объясню…
— Мы живём в съёмной квартире, — перебила она, и слова вдруг хлынули сами, одно за другим. — Мы откладываем на собственное жильё. Мне скоро рожать. А ты берёшь огромный кредит и покупаешь своей маме дачу?
Она опустилась на стул, потому что ноги перестали держать. Полотенце съехало с плеча, но Юлия даже не поправила его. По телу пробежал холод, будто из комнаты разом исчезли и воздух, и тепло.
— Это ненадолго, — попытался оправдаться Максим. — Я всё рассчитал. Платёж будет посильный. Мы справимся…
— Мы? — Юлия горько усмехнулась. — Ты даже не посоветовался со мной, Максим. Просто пошёл и подписал бумаги. От имени нашей семьи. От имени нашего ребёнка тоже.
После этих слов она поднялась, прошла в спальню и закрыла за собой дверь. Максим остался в гостиной один — рядом с ромашками, которые теперь выглядели жалко и нелепо, как и весь его внезапный «подарок».
Чтобы понять, почему всё дошло до такого вечера, нужно вернуться на несколько месяцев назад — в то лето, когда Наталья Сергеевна впервые вслух заговорила о своём заветном желании.
Они сидели у неё на тесной кухне, пили чай с вареньем из чёрной смородины. Наталья Сергеевна долго смотрела в окно, за которым виднелся обычный соседний двор, а потом мечтательно вздохнула:
— Эх, была бы у меня дача. Пусть совсем маленькая. И банька какая-нибудь. Я бы розы посадила, огурчики выращивала. А то живу в этой квартире, будто в коробке. Ни воздуха, ни простора.
Максим тогда лишь коротко взглянул на жену и ничего не сказал. Юлия ответила осторожно, стараясь не задеть свекровь:
— Наталья Сергеевна, мы вас понимаем. Правда понимаем. Но сейчас совсем неподходящее время. Мы сами снимаем жильё, собираем деньги на своё, да и ребёнок скоро появится…
— Да я же не требую немедленно, — обиженно отмахнулась Наталья Сергеевна. — Просто мечтаю. Уже и помечтать нельзя?
Юлия сразу извинилась, объяснила, что вовсе не хотела её обидеть, и разговор быстро увели в сторону. Однако с того дня тема дачи стала всплывать снова и снова. То свекровь присылала Максиму ссылки и фотографии участков за городом, то рассказывала о знакомых, которые давно собирают клубнику со своих грядок, то при каждом удобном случае тяжело вздыхала о свежем воздухе, земле под ногами и собственной калитке.
Юлия старалась держаться спокойно. Она понимала: желание у немолодой женщины обычное, понятное, даже трогательное. Но всякий раз, когда Наталья Сергеевна заводила этот разговор при Максиме, внутри у Юлии появлялось тревожное чувство. Муж был мягким, уступчивым, с детства привыкшим во всём угождать матери, и Юлия всё чаще боялась, что однажды эта слабость подтолкнёт его к какому-нибудь необдуманному поступку.