— Алексей, объясни мне, пожалуйста, что ты делал в банковском приложении в два часа ночи? Я же видела: экран тебе лицо подсвечивал так, будто ты не баланс проверял, а эликсир вечной жизни нашёл.
Ирина стояла у плиты и неторопливо размешивала овсянку в стареньком эмалированном ковшике. За окном стояла середина мая: черёмуха цвела так буйно, словно специально предупреждала о будущих холодах. А вот в кошельке у Ирины с утра обнаружилась не просто нехватка денег, а настоящая финансовая воронка. Она открыла телефон, рассчитывая прикинуть, хватит ли средств на хорошую рыбу к ужину, и увидела, что её накопительный счёт с говорящим названием «На трудный день и нормальное завтра» выглядит так, будто по нему проехались катком.
— Ириш, ну зачем ты сразу с обвинениями? — Алексей старательно жевал бутерброд с варёной колбасой и избегал встречаться с женой глазами. — Я вложился в семейный уют и в мамино здоровье. Она на даче совсем замучилась со своей кухней, там же всё ещё со времён царя Гороха.
Ирина медленно положила ложку на стол. «Вложился», значит. «В здоровье». Она уже знала эти вложения: сначала новый гарнитур, потом забор, потом дорожки из плитки, а потом Алексей окончательно переселится к маме на грядки, потому что «там теперь так хорошо, как в санатории».
— То есть мои двести восемьдесят тысяч гривен, которые я два года откладывала на окна в нашей квартире и на курсы для Кирилла, теперь стали шкафчиками из МДФ где-то под Бородянкой? Я правильно оцениваю размер бедствия?
— Это не просто шкафчики, Ирина, — обиделся Алексей. — Там немецкие петли, доводчики, всё мягко закрывается. Мама в своём возрасте имеет право не хлопать дверцами, которые держались на честном слове и синей изоленте.
Ирина опустилась на табурет и почувствовала, как внутри у неё закипает не хуже, чем каша на плите. Двести восемьдесят тысяч гривен. Не нарисованных, не подаренных, а выцарапанных из семейного бюджета: без новых сапог, без нормального отпуска, без лишних трат. И всё это уплыло на дачу к свекрови. К Елене Павловне, которая всю жизнь доказывала, что лучшая мебель — та, что досталась от покойного родственника и переживёт ещё три поколения, вдруг понадобились доводчики.
— Алексей, у твоей мамы там даже вода нормально не проведена. Зачем ей немецкая фурнитура на даче? Чтобы мыши по ночам бесшумно открывали шкафы и жили в европейском комфорте?
— Мама сказала, что это вопрос уважения перед соседкой, — пробормотал он. — У той зять — замдиректора овощной базы, весь двор плиткой выложил. Мы что, хуже?
Ирина посмотрела на мужа долгим взглядом. В свои сорок пять Алексей умудрялся сохранять выражение провинившегося школьника, который разбил стекло в кабинете химии, но всё ещё надеется, что его простят, если он вовремя скажет учительнице комплимент.
— Слушай сюда, горе-инвестор. Сейчас ты берёшь телефон, звонишь в этот мебельный салон и отменяешь заказ. Немедленно. Пока я не вспомнила, где у нас в кладовке лежит старая скалка.
— Не получится, Ириш, — Алексей втянул голову в плечи. — Кухню уже привезли. Вчера вечером поставили. Мама, наверное, уже там суп варит и любуется.
В этот миг на кухню вплыл Кирилл. Семнадцать лет — удивительный возраст, когда человек почти полностью состоит из длинных рук, длинных ног, вечного голода и наушников.
— Мам, а почему интернет отключили? Пишет, что за неуплату. Я в игру зайти не могу, у меня там важный бой.
— Кирилл, интернет теперь удовольствие для обеспеченных людей, — сухо сказала Ирина. — Все деньги ушли на бабушкино счастье. Будешь в танки на калькуляторе играть.
Она поднялась, сняла фартук одним резким движением и посмотрела на часы. Была суббота. Самое подходящее время, чтобы лично навестить счастливую владелицу немецких доводчиков.
До дачи добирались почти два часа электричкой, а потом ещё минут двадцать шли по раскисшей дороге, которую местные с гордостью называли улицей Садовой. Майское солнце уже припекало, в воздухе смешались запахи молодой травы, мокрой земли и навоза. Ирина шагала впереди. Алексей плёлся за ней, нагруженный тяжёлой сумкой с продуктами: Елена Павловна обожала принимать гостей, особенно если гости привозили с собой всё необходимое — от хлеба до спичек.
— Ириночка! Алёшенька! Кирюша! — свекровь выскочила на крыльцо и засияла, как отполированный чайник. — Заходите скорее, мои дорогие, посмотрите, какая теперь красота!
На Елене Павловне был парадный халат с огромными розами и тапочки с пушистыми помпонами. Ирина вошла в дом и на секунду зажмурилась. Среди перекошенных деревянных стен, заклеенных старыми районными газетами, торжественно белел кухонный гарнитур оттенка «альпийский глянец». Смотрелось это так, будто в старую сельскую хату внезапно занесли пульт управления космическим кораблём.
— Видишь, Ириночка, какая столешница? Искусственный камень! Теперь я могу прямо на ней колбасу резать, и ничего ей не сделается.
— Елена Павловна, за эти деньги можно было купить столько колбасы, что резать её пришлось бы на отдельном складе. Алексей вам объяснил, откуда взялись средства на этот праздник жизни?
— Конечно, объяснил, — свекровь довольно расправила плечи. — Сын у меня надёжный, кормилец. Сказал, что ему большую премию выдали за отличную работу.
Ирина перевела взгляд на Алексея так, что у него, казалось, должны были задымиться подошвы кроссовок. Муж вдруг с огромным интересом уставился в окно, где соседский пёс сосредоточенно терзал старую галошу.
— Премия, значит? — медленно переспросила Ирина.