Он с силой захлопнул за собой дверь.
—
В субботу Марина вывела детей в парк. Они неспешно шли по аллее, когда перед ней вдруг возник мальчишка лет десяти — тот самый соседский парень, который часто крутился во дворе.
— Вы Марина? — спросил он, втягивая носом воздух.
— Да. Что случилось?
Мальчик быстро оглянулся и сунул ей в ладонь сложенный листок.
— Вам велели передать.
Марина настороженно посмотрела по сторонам. Поблизости не было никого подозрительного: две старушки на лавочке, сонный пёс у урны, прохожие где-то вдалеке.
— Кто велел?
— Не знаю. Женщина одна. Сказала, отдам — конфету получу.
Он уже побежал прочь, но через пару шагов остановился и, обернувшись, добавил:
— И ещё она сказала: Наталье Сергеевне не верьте. Даже если она начнёт плакать. Она умеет так делать.
После этих слов мальчик юркнул за поворот и пропал.
Марина развернула записку. Внутри были те же самые фразы — про станцию Тараща и Галину Юрьевну. На следующий день она сожгла листок, глядя, как бумага чернеет и сворачивается в пепел. Но слова не исчезли. Они будто выжглись у неё в голове.
—
Спустя несколько дней записка появилась снова.
Марина обнаружила её в кармане своей куртки. Она точно помнила, как подносила к ней спичку. Видела огонь. Видела пепел. И всё же теперь в руках у неё лежал тот же лист, с тем же неровным почерком. Только внизу добавилась ещё одна строка:
«Сожгла — правильно. Но это копия. Такие вещи не уничтожаются огнём».
На этот раз Марине стало по-настоящему жутко.
Сомнений почти не осталось: свекровь знала, что она начала догадываться. Знала давно. Возможно, с того самого дня, когда Марина отвезла анализ в санитарную службу. И теперь Наталья Сергеевна не просто наблюдала — она играла с ней, как кошка с мышью.
Или всё-таки записки присылала не она?
Но тогда кто?
На следующий вечер Игорь, будто между делом, сказал:
— Мама зовёт нас на дачу. Всех. Воздухом подышим, детям полезно. Они совсем бледные стали.
— Нет, — ответила Марина сразу.
Он нахмурился:
— Что значит «нет»? Ты серьёзно?
— Я туда не поеду.
— Тогда мы с мамой поедем сами. С мальчишками. И с Валерией.
— Моих детей ты никуда не повезёшь.
— Они не только твои! — сорвался Игорь.
И в этот миг Марина окончательно поняла: оставаться нельзя. Если она промедлит, всё закончится одинаково. Её объявят уставшей, истеричной, «не в себе». Потом будет больница, вынужденный отдых, бумаги, подписи — всё аккуратно, законно, заранее продуманно. Наталья Сергеевна наверняка уже подготовила каждый шаг.
В ночь перед побегом Марина не сомкнула глаз. Она лежала в темноте и слушала ровное дыхание Игоря. Его рука тяжело лежала у неё на талии, словно цепь. Осторожно, почти не дыша, она выбралась из-под одеяла, стараясь не заставить кровать скрипнуть.
Рюкзак был собран заранее. На самом дне лежали документы, несколько детских вещей и свёрток со старой иконой, которую Марина бережно завернула в выцветшую наволочку. Эта икона была единственным, что осталось у неё от родной матери. В памяти всплывал смутный обрывок: мама подносит образ к её лицу и тихо шепчет какие-то слова.
Марина долго смотрела на потемневший лик. И вдруг заметила в углу деревянной рамки тонкую белую полоску. Она осторожно поддела её ногтем и потянула.
Из щели вышла крошечная бумажка, сложенная вчетверо.
Марина развернула её.
«Если ты читаешь это — уходи немедленно. Н.С. не та, кем кажется. Она не мать Игоря. Сам Игорь ничего не знает. Береги детей».
Подписи не было.
Марина вцепилась пальцами в край стола, чтобы удержаться на ногах.
—
Теперь она стояла на вокзале. На электронных часах светилось 02:17.
— Посадка на поезд… — хрипло протянул динамик под потолком.
Марина подтолкнула перед собой коляску, поправила переноску и пошла к платформе. Внутри у неё всё дрожало. Казалось, Наталья Сергеевна может появиться из-за любой колонны. Или не она сама, а кто-то из её людей.
Во второй вагон Марина вошла почти на последних минутах. Дети спали крепко — сказалась двойная порция каши перед сном. Коляску пришлось оставить на перроне, поэтому она переносила их по одному. Даниил на секунду открыл глаза, узнал её, уткнулся носом в плечо и снова засопел.
Поезд дёрнулся и медленно покатился.
Марина сидела у окна, вглядываясь в темноту. За стеклом проплывали мутные жёлтые огни семафоров. В руках она сжимала свёрток с иконой, и ей чудилось, будто дерево под тканью едва заметно отдаёт теплом.
— Простите, — внезапно прозвучал рядом детский голос.
Марина вздрогнула и резко обернулась. Перед ней стоял тот самый соседский мальчик: растрёпанный, худой, с большими карими глазами.
— Ты как здесь оказался? — выдохнула она.
— Извините… я должен был, — сбивчиво произнёс он. — Та женщина сказала, что если я не поеду с вами, она не сможет вас спасти.
— Какая женщина?
— Я не знаю. Она только сказала: как поезд тронется, сразу отдать вам это.
Он протянул ей помятый свёрток. Марина развернула его. Внутри лежал маленький клочок бумаги, на котором была написана всего одна строка:
«Проверь задний карман рюкзака. И не кричи, что бы ни нашла».
Пальцы у Марины похолодели. Она медленно расстегнула молнию. В заднем кармане оказался чужой телефон. Экран светился открытым сообщением:
«Детям скажи, что бабушка их любит. Но в последний раз».
Ниже было ещё одно:
«Ты едешь в ловушку. В Тараще тебя уже ждут».
Марина подняла взгляд на мальчика. Он стоял неподвижно и даже не моргал.
— Скажи мне, — прошептала она, — ты знаешь, кто эта женщина?
Мальчик долго молчал. Потом едва слышно ответил:
— Это моя тётя. Она была у вас на свадьбе. Она всегда говорила, что вас нельзя оставлять рядом с этой семьёй.
Марина развернула икону — скорее по наитию, чем осознанно.