Надо будет как-то поблагодарить — занести ему банку лечо». Ниже стояла ещё одна строчка: «Виктор Андреевич сказал, что ничего вкуснее не пробовал. Конечно, преувеличивает. Но всё равно приятно».
Виктор Андреевич. Снова он.
Мария захлопнула тетрадь и устало провела ладонями по глазам. За окном уже сгущалась темнота, за москитной сеткой тонко звенели комары, а где-то в дальнем конце улицы надрывно подтявкивала собака. Она потянулась за телефоном и набрала мамин номер. В реабилитационном центре разрешали звонить только вечером — с шести до девяти.
— Мам, привет. Как ты себя чувствуешь?
— Мария… — голос у матери был слабее, чем раньше, но слова звучали разборчиво: логопед явно не зря получал свои деньги. — Ты сейчас на даче?
— Да. Разбираю тут всё понемногу. Нашла твою тетрадь с рецептами.
На другом конце повисла короткая пауза. Было слышно ровное мамино дыхание, чуть сиплое, будто с хрипотцой.
— Ты её не выбрасывай, — тихо попросила мама. — Она мне ещё пригодится. Когда домой вернусь.
Когда вернусь. Мама сказала это так просто, словно говорила о поездке за продуктами. Словно не было ни неподвижной левой руки, ни палаты на четырёх человек, ни ноги, которую она теперь переставляла с усилием, будто та была не её собственной, а чужой.
— Конечно, мам. Я сохраню.
— А банки тебе передавали?
Мария нахмурилась.
— Какие банки?
— С дачи. Мне ведь привозят каждый месяц. Огурчики, лечо. Очень вкусные, совсем как мои. Я думала, это ты передаёшь.
Мария замолчала. Она ничего не передавала. Больше того — она сама не появлялась здесь уже два года.
— Мам, а кто их привозит? Ты знаешь?
— Нет, доченька. Медсестра сказала: оставили на посту. Подписано было: «Для Ирины Павловны, с дачи». Вот я и решила, что это от тебя.
— Да, — быстро ответила Мария. — Конечно. Через знакомых передаю. Ты не волнуйся.
Она солгала. Не потому, что хотела обмануть, а потому, что сама не понимала, что происходит. А длинная тишина в трубке иногда пугает больного человека сильнее, чем самая неприятная правда.
После звонка Мария ещё долго сидела на краю кровати, держа старую записную книжку на коленях. Банки с дачи. Кто-то готовил заготовки по маминым рецептам и возил их в реабилитационный центр под Полтавой. Каждый месяц. Два года подряд.
В сумерках за окном смутно белела теплица, мутная от старого поликарбоната.
К Ольге Сергеевне Мария отправилась на следующее утро.
Ольга жила через два участка. Её забор был выкрашен в густой малиновый цвет, так что пройти мимо и не заметить было невозможно. И сама хозяйка будто подходила к этому забору: крупная, громкая, с огненно-рыжей химией на голове и голосом, который долетал от колодца почти до станции.
— Мария! Господи, вот это встреча! Заходи скорее, пироги ещё тёплые.
Пироги пахли капустой, дрожжевым тестом и чем-то домашним, давно забытым. Запах заполнил всю крошечную кухню. Ольга усадила Марию за стол, поставила перед ней большую кружку с надписью «Лучшей бабушке», налила крепкого чая и устроилась напротив, подперев щёку кулаком.
— Ну что? Продавать собралась?
— Пока думаю, — ответила Мария.
— Ох, Мария… — Ольга покачала головой. — Ирина Павловна очень расстроится.
— Мама поправляется, но восстановление стоит дорого. Очень дорого.
Ольга Сергеевна на несколько секунд притихла. Для неё молчание было состоянием почти неестественным, и тишина в её кухне выглядела странно — как пустая сцена посреди спектакля.
— А Виктор Андреевич в курсе? — наконец спросила она. — Что ты участок продавать хочешь?
— А он тут при чём?
— Как это при чём? — Ольга понизила голос, хотя подслушивать их было некому, кроме ленивого кота на подоконнике. — Он же всё это время за вашим участком присматривал. Осенью траву косил, яблоки собирал, чтобы под деревьями не гнили. И в теплицу ходит каждый день. Утром и вечером.
Мария медленно поставила кружку на стол.
— В теплицу?
— А ты разве не знала? У него там всё посажено. Помидоры, огурцы. Летом такой запах стоит, что я иной раз думаю: неужели Ирина вернулась? А потом вижу Виктора Андреевича с тяпкой и понимаю — нет, показалось. И ещё… Он банки закатывает. Потом в город везёт. На электричке, с сумками. Раз в месяц, как по расписанию.
В город. Раз в месяц. С банками.
— Я как-то спросила его, — продолжала Ольга, откусывая пирог. — Мол, Виктор Андреевич, куда это вы столько банок таскаете? А он только буркнул что-то себе под нос и ушёл. Ты же знаешь, какой он. Лишнего слова из него клещами не вытянешь.
Мария знала. Виктор Андреевич всегда был таким — по крайней мере, сколько она себя помнила. Мама рассказывала, что после того как жена уехала к дочери во Львов, он стал ещё более замкнутым. Поселился на даче почти постоянно. Копался в земле, чинил то забор, то крышу, то чьи-то ворота. С Ириной Павловной они ладили. Два молчаливых человека по соседству, которым не требовались длинные разговоры, чтобы понимать друг друга.
От Ольги Сергеевны Мария возвращалась не спеша. Солнце уже припекало, сухая земля под ногами растрескалась, над канавой звенели стрекозы. Разрозненные детали в голове вдруг начали соединяться одна с другой. Виктор Андреевич. Мамины рецепты. Банки, которые каждый месяц везли в электричке. Центр под Полтавой. Надпись: «Для Ирины Павловны, с дачи».
Но зачем? И почему — молча?
Она остановилась посреди дачной дороги в белых кедах, которые давно утратили право называться белыми, и не могла найти ни одного ответа.
Через три дня позвонил потенциальный покупатель. Максим, как оказалось, дал ему её номер, даже не предупредив.
— Дмитрий, — представился мужчина в трубке. Голос был уверенный, деловой, без лишних интонаций. — Ищу участок в полтавском направлении. Ваш мне подходит. Когда можно приехать посмотреть?
В субботу он появился на тёмном внедорожнике, который с трудом протиснулся по узкой дачной дороге. Мужчина лет сорока пяти, высокий, в идеально выглаженной рубашке. Он прошёлся по участку широким шагом, останавливаясь у каждого угла, и всё фотографировал на телефон.
— Дом под снос, — спокойно сказал он, будто речь шла о погоде на завтра. — Фундамент буду заливать новый, коммуникации полностью переделывать. Деревья тоже уберу, они уже своё отжили.
— Яблони? — Мария сама услышала, как дрогнул её голос.
— Яблони, вишню, всё, что тут есть. Мне нужна ровная площадка. Строю для семьи. У меня двое детей, им нужно место.
Его детям действительно нужно было место. Его деньги могли оплатить маме ещё несколько месяцев нормальной реабилитации. Всё выглядело логичным. Правильным. Разумным.
И тут Мария заметила Виктора Андреевича. Он стоял у своего забора и молча смотрел на Дмитрия. Лицо у него оставалось привычно спокойным, почти неподвижным. Но рука, лежавшая на штакетнике, сжимала дерево так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— Девятьсот двадцать тысяч гривен, — сказал Дмитрий, протягивая визитку. — Даю неделю на размышления. Буду ждать звонка.
Он сел в машину и уехал. Пыль из-под колёс ещё долго оседала на лебеде, крапиве и придорожной траве.
Виктор Андреевич постоял у забора ещё примерно минуту. Потом повернулся и пошёл к себе, тяжело переставляя левую ногу. Не оглянулся. Не произнёс ни слова.
Неделя тянулась мучительно медленно. Мария считала снова и снова.
Получалось девятьсот двадцать тысяч гривен.